не сотвори себе кумира

***

      Вы никогда не задумывались о том, почему богачи всегда выбирают верхние этажи? Скупают пентхаусы с панорамными окнами в фешенебельных небоскребах, добровольно замуровывают себя в стеклянных замках, томятся в золотых клетках под палящим солнцем, скрываясь от глаз простых людей.       Довольно рано Сережа понял простую вещь: должно быть, каждый человек в той или иной степени хочет почувствовать себя Богом. Кто-то карабкается по карьерной лестнице, кто-то идёт по головами, топчет чужие судьбы, чтобы дослужиться до кожаного кресла с дубовым массивным столом, инкрустированным червонным золотом, а кто-то обкрадывает и убивает на пути к желанной звёздочке на сине-полосатой форме. В шестнадцать он решил для себя, что сделает всё, чтобы не стать таким, как они — набитые деньгами мешки на шпилях бизнес-центров, трясущиеся от одной только мысли о том, что кто-то поважнее однажды постучится к ним в дверь, чтобы сбросить с лощеного пьедестала.       А в двадцать три Сережа купил огромный офис на верхушке питерского небоскреба. Спустя годы, Сергей понимает — поднявшись на самый пик и не замочив руки в крови, он достиг того, что ещё лет десять назад казалось полным вздором: он на две головы обошел всех местных божков, но ни на йоту не приблизился к Богу.       Сейчас Серёже двадцать пять, и единственное, что может отвлечь его от бесконечного потока разъездающих мыслей — ярко тлеющие внизу в лучах заходящего солнца обшарпанные крыши старого Петербурга. Был у него в детстве такой обычай: в летнее время после дневной духоты, когда солнце скрывалось за бетонными коробками близстоящих домов, он, отложив альбом с цветными карандашами, выдергивал сидящего за приключенческими романами Олега из-под покрывала и тащил за собой на крышу здания детского дома. Ключ от чердачной дверцы (вернее - его на скорую руку сколоченный дубликат) был добыт им однажды в качестве уплаты за решенную знакомому мальчишке контрольную. С тех пор Сережа берег трофейную отмычку как зеницу ока и для надёжности носил на шее на тонкой золотой цепочке, которую в один день невесть откуда притащил Волков, приурочив добычу к давно наступившему новому году. Первым на пологую крышу всегда забирался Олег, чтобы потом помочь Сереже вскарабкаться по крутой лестнице на нагретое за день солнцем покрытие. Шаткие чугунные перила не внушали доверия, поэтому в какой-то момент они придумали вытаскивать на крышу старый плед, чтобы можно было лечь и наблюдать за заходящим светилом, не опасаясь того, что конструкция вот-вот обрушится вместе с тобой. Сережа в такие вечера всегда много говорил и улыбался, щурился на солнце, совсем как кот, разве что не мурчал, хотя Олег не был уверен в этом до конца. Сам Волков молчал. Всматривался в пыльные окна старинных домов, считал пролетающих мимо ворон и украдкой поглядывал на то, как солнце играет в отросших Сережиных волосах; они искрились красным золотом в вечерних лучах, ласковый ветер взлохмачивал, спутывал непокорные пряди, а Олег – просто смотрел. Смотрел, потому что Сережа позволял. Потому что нравилось – им обоим. Так и лежали до захода, до последнего провожали взглядом прячущийся за горизонтом ярко-красный уголёк, а потом — бегом в комнату, только бы успеть оказаться в кровати до планового обхода.       Разумовский задумчиво обводит потухшим взглядом открывающийся вид, лениво покачивая одной рукой бокал с портвейном. Широкие полосы света нещадно разрезают угольно-черное небо, высекают искры из грузных дождевых облаков. Сергею кажется иногда, что тех дней и не было вовсе, словно это всё было не в этой жизни и точно не с ним. Он кожей чувствует эту границу между прошлым и тем, что он имеет сейчас, ощущает каждой клеткой пропасть, разделяющую жизнь на два разных фрагмента одного пазла, который никак не может собраться.       Когда на его плечи опускаются тяжёлые руки, он вздрагивает.       — Кто приходил?       Холодные ладони скользят по напряженной спине вдоль позвоночника, обводят лопатки, вычерчивая незамысловатые узоры, так и норовят забраться под ребра, где гулкими эхом под мерные выдохи в рваном ритме бьётся стесненное сердце. Хриплый низкий голос вкупе с прохладным сентябрьским ветром, сочащимся из приоткрытой форточки, заставляет всё тело инстинктивно сжаться.       — Гром, — в тон ему отвечает Сережа, прикрывая глаза, то ли от усталости, то ли от чужих прикосновений, — Игорь. Из полиции, — добавляет он, замирая и слегка откидывая голову на бок, когда горячее дыхание опаляет шею.       — И, конечно, ты меня не выдал, — с явным удовлетворением произносит мужчина.       Сергей подносит к губам тонкостенный бокал, всматриваясь в проезжающие под окнами в вечернем тумане автомобили. Темные тени блуждают по сквотам, обволакивают старый фонд северной столицы, сминают под собой старые малоэтажки, грозясь утопить весь город в сизой дымке. Португальское крепленое приятно обжигает горло, отдается терпкой сладостью под языком.       — Олег, ты должен перестать убивать этих людей, — в конце фразы голос как бы ломается. Он делает глубокий вдох.       — Серёж, ты должен перестать хлестать Тейлорс шестьдесят девятого как водяру из Дикси, — усмехается еле различимый в сумерках силуэт. — Купи себе Ладогу, иначе мы разоримся на вине.       — Сам бы я такое не взял. Нам его партнёры подарили на прошлогодней на конференции.       Когда жёсткие ладони забираются под полы шелкового халата, цепляются за растянутый край старой черной футболки, Разумовского передёргивает. Ледяные пальцы пробегаются по тяжело вздымающейся груди, задерживаются на едва выпирающих тонких ключицах, скользят по ребрам. Сережа хмуро отстраняется, стараясь не выдать слабый озноб, и снова тянется к вину, но в последний момент чужая рука ловко перехватывает запястье и вынимает бокал с плещущейся на дне янтарной жидкостью.       — Подарили тебе, — с нажимом произносит голос за спиной. — Не нам.       Прикосновения на мгновение прерываются, тишину нарушает хрустальный звон бокала о стеклянный журнальный столик. Сергей смотрит на мрачно мерцающий в свете вечерних фонарей мегаполис. Отблески фар юркими светлячками мелькают вдоль эстакадных огней, в крошечных окошках низкорослых хрущёвок зажигаются домашние люстры, и только облаченная в траур черная как смоль Нева не поддается всеобщему торжеству.       Он больше не вздрагивает от чужих касаний. Не сопротивляется, когда призрачный образ с силой прижимает его к своей груди, скользит ребром ладони по талии вдоль пояса широких домашних брюк. Когда левая рука ложится на шею немного выше яремной ямк им, Сергей молчит. Замирает в попытке унять сбившееся дыхание, жмурит глаза до цветных кругов под веками, борясь со страхом того, что когда снова увидит свет широкой магистрали за окном, перестанет ощущать мягкие ладони Волкова под смятой футболкой. Чужие пальцы едва ощутимо сжимают тонкую шею – не для того, чтобы причинить боль или по-правде лишить кислорода, но чтобы напомнить о том, кому на самом деле принадлежит это уставшее худощавое тело, кто сейчас у руля. Кажется, он почти не дышит, концентрируясь на чужом сердцебиении. Даже сквозь слой одежды он чувствует спиной, как колотится волчье сердце, сливаясь в резонансе с его собственным, и как загнанным зверем отчаянно разбивается о ребра, отзываясь тянущей болью в грудине.       — Останься, — с нескрываемой мольбой шепчет Сережа, когда шершавые пальцы с нажимом обводят сонную артерию, задерживаясь на беспокойно пульсирующей венке, мимолётно прикасаются к приоткрытым губам, любовно оглаживают горячие острые скулы. Шея горит огнем, мороз от прикосновений эфемерной паутинкой расходится по венам к самому сердцу, вызывая волны мурашек вдоль позвоночника.       — Ты же знаешь, мне некуда идти, — и снова тихий смешок. Волков разводит в стороны рыжие слипшиеся пряди и аккуратно прижимается губами к выпирающему позвонку, выцеловывает незащищенную шею, шумно вдыхая запах парфюма. Тело податливо отзывается мелкой дрожью на жадные поцелуи, нарастающее возбуждение приятной истомой тяжелеет внизу живота, испарина бисером рассыпается по лбу. — Какой же ты красивый...       От низкого сиплого голоса сердце пропускает удар. Сережа дышит тяжело, судорожно хватает воздух губами, горячо льнет спиной к чужому телу, и весь мир, вся гребаная вселенная сжимаются одномоментно до одного единственного человека, который находится за его спиной. Он ощупью находит взъерошенную макушку Волкова, притягивая ближе, зарывается пальцами в густые волосы, плавясь в чужих объятиях, и поспешно закусывает губу, чтобы не заскулить.        Мир рассыпается на мелкие осколки, взрывается вспышками, с грохочущим эхом по швам расходятся сотнями трещинок стены стеклянного замка. Воздух накаляется, искрит угрожающе, душит, перекрывая доступ к кислороду. Разгоняя сердце до предельной скорости, закипает в венах бурлящая кровь.       Время застывает.       А потом всё растворяется.       Пропадает. От неожиданности Сергей разворачивается, но не видит перед собой ничего кроме безмолвных статуй в мерклом электронном свете огромного экрана. Где-то за холодным стеклом рев несущихся стройной вереницей машин, визг тормозов и капризное хныканье чьей-то сигнализации сливаются в нескончаемый гул, поэтому усилием воли Разумовский заставляет себя прикрыть окно и бессильно опускается на колени. Наступает привычная отравляющая тишина. Где-то на затылке ещё ощущается тепло чужого раскалённого дыхания. Сережа тянется пальцами к покрытой поцелуями шее, тыльной стороной ладони проводит осторожно вдоль линии ключиц, мысленно прокручивая раз за разом остатки воспоминаний, а после — беспомощно откидывает голову назад, прислоняясь спиной к стене. Слезы, не сумев отыскать выход, застревают противным комом в горле. Из груди вырывается тихий протяжный стон.       — Сергей, мне вызвать скорую? — экран загорается.       Какое-то время он не отвечает, просто сидит на холодном полу, подогнув под себя колени. Мгновения складываются в минуты, минуты растягиваются в часы, часы в стеклянном склепе превращаются в сраную вечность. Он снова повёлся. Снова поверил в свой бред, в образ, который сам выдумал. Не сотвори себе кумира, так ведь говорят? С этими пунктом Сергей Разумовский конкретно облажался.       — Всё в порядке, Марго. Спокойной ночи.       Сил хватает только на то, чтобы завалиться на каменную плитку и свернуться в позе эмбриона под тонким домашним халатом, подобрав колени к груди.       — Доброй ночи, — в последний раз подаёт голос изображение с экрана, прежде чем окончательно погаснуть.