Ромашковый венок

I

Женя сидит к окну вполоборота, свесив одну ногу с подоконника. Город за ним темный, как вселенная, свалившаяся обратно в сингулярность. Мир садится напротив. Женя вынимает один наушник, не поднимая глаз. Мир спрашивает: — Почему ты не со всеми? Женя улыбается и отвлекается от листания плейлиста. Это его голос, его извиняющийся за себя тон: — Не люблю компании. Его смешливо сморщенный нос, когда он делает такую моську, мол, ну что с меня взять. — Что слушаешь? Женя протягивает. Они делят на двоих провода, как связанные. Они делят на двоих историю, о которой один не в курсе. И эта музыка — его музыка. И становится больно. Почти физически. Но Мир терпит. Не вызывает подозрения. Или вызывает, когда зависает со своей нахмуренной физиономией. И Женя снова извиняется: — Блин, у меня вся музыка — тоска. У Мира все — тоска. Но как в таком признаешься?

II

Они сидят на подоконнике. И Женя лечит Мира своим присутствием, прижавшись плечом. Он меньше, чем Мир представлял. Как нескладный подросток, хотя ему двадцать — и на пороге мнется неприглашенная, опостылевшая заранее взрослая жизнь. Женя извиняется смехом: — Со мной что-то не так. Я ничего не понимаю. Глобально. Даже про себя. Он так произносит это, что Мир тоже смеется. А потом смотрит на него и улыбается грустно. И Женя серьезнеет: — У тебя взгляд, как у моей сестры. Когда я говорю о себе. «А твоя сестра хочет тебя целовать? За то, какой ты?» Мир этот взгляд — отводит, прячет. И вдруг смотрит на нее. Застывшую на пороге. Она думает: у них был «момент». И выходит. С их общим секретом. И Мир спускается тоже. Не за ней. Но с подоконника на землю, как с небес. И Женя смеется: — Твоя подружка? А Мир не знает, что ему ответить. Женя спрашивает: — Думаешь, она приревновала? Мир усмехается: — Уверен. И сбегает с вечеринки с колюще-режущим знанием, которое жило в нем и так. Она соврала насчет этого тоже. Женя не натурал.