Притворись, что ты мой

Чан задается вопросом, должен ли он был предвидеть это, если пропустил все признаки. Он задается вопросом, может быть, он неправильно истолковал действия Феликса под предлогом дружбы, слишком напуганный, чтобы назвать это чем-то большим, чем-то другим. Но когда это началось? Было ли это двадцать минут назад, когда Феликс бросился через гостиную квартиры Ёнджуна, чтобы схватить Чана за руку и потащить его к морю танцующих людей? Или это было десять минут назад, когда руки Феликса обнимали его за плечи, бёдра прижимались, дыхание призрачно касалось раковины его уха, когда громкий бас музыки грохотал в голове? Он смутно помнит слова, которые тогда прошептал мальчик, так, чтобы только он услышал. На его лице игривая улыбка и блеск в глазах, которые подразумевали слишком много для него, чтобы выдержать, даже за секунду до того, как его снова протащили через толпу людей, хотя на этот раз он двигался прочь от неё, вверх по лестнице, открывая все двери, пока не нашли ванную. — Я подожду здесь, — сказал он. — Не говори глупостей, — Феликс схватил его за запястье, закрывая дверь, как только он вошёл. Нет, это точно было не тогда. В тот момент он точно знал, что сейчас произойдет. То, на что он надеялся. И если быть честным, хотя он ненавидел себя за это — за то, что ведёт себя так эгоистично, позволяя быть унесённым так же легко, как опавшие листья на ветру — он не раз желал этого. Чтобы Феликс прижал его к раковине, прежде чем его губы накроют его собственные. Чтобы руки Феликса обхватили его лицо и притянули ещё ближе, пока их тела не соединятся, грудь к груди, бёдра к бёдрам. Феликс цепляется за него, словно тонет, а Чан — единственный источник воздуха. Чтобы Феликс целовал его, а не какого-то безымянного парня, с которым они пересеклись в клубе или на какой-то вечеринке, как он делал последние несколько месяцев. Может быть, это началось тогда, когда Феликсу разбили сердце, а Чан сделал то, что, по его мнению, должен был сделать как его лучший друг, и собрал осколки. Когда он подставил Феликсу плечо, чтобы поплакать, и сказал ему, что он прекрасен во многих отношениях, что в этом мире нет ни одного человека, который заслуживал бы его слёз. Когда однажды Феликс взял его за руку, пока они шли на вокзал, и Чан переплел их пальцы, он до сих пор думает, что просто вообразил себе ярко-розовый румянец, который подчеркивал веснушки на щеках парня. Когда однажды ночью Феликс ворвался в квартиру Чана и Чанбина, потому что не мог справиться с болью в сердце, и ни один из них ничего не сказал, когда он заснул на кровати Чана, а не на диване, согретый в его руках. Глядя на это сейчас, он определенно должен был знать, что так или иначе это должно было случиться. — Подожди, — говорит Феликс, прерывая поцелуй жалобным стоном. Чан пользуется случаем, чтобы получше рассмотреть его. Парень выглядит поражённым, но счастливым, щёки красные, зрачки расширены. На его губах чувствуется лёгкий привкус клубничного джина, и Чан вспоминает, как видел младшего с бокалом, полным розовой жидкости сегодня вечером, которого нигде не было, когда Феликс пришел потанцевать с ним. — Нам лучше запереть дверь для этого. — Запереть дверь для чего? — спрашивает Чан, но не получает ответа, потому что, как только Феликс запирает дверь ванной, он толкает Чана вниз, чтобы тот сел на унитаз, прежде чем оседлать его колени. — Для этого, — хихикает Феликс, пропуская пальцы через волосы Чана с нежностью, которая не остается незамеченной, заставляет Чана поднять глаза, их взгляды встречаются. — Теперь, когда ты там, где я хотел, я не хочу, чтобы кто-нибудь испортил это, понимаешь? Феликс пьян. Дело не только в его слегка невнятных словах, или в том, что его глаза не полностью открыты, или в алкоголе, который Чан пробует на вкус, когда их губы и языки встречаются снова. Это смелость в его действиях, руки свободно блуждают по груди, животу, рукам и спине Чана, как будто он не может насытиться этим. Феликс прикасался к нему раньше, бесчисленное количество раз, но никогда не касался его так. Он обнимал его, держал за руку, утыкаясь носом в шею, прежде чем заснуть. Невинный и дружелюбный, в отличие от голода, который скрывается за его прикосновениями прямо сейчас. Какой-то голос говорит ему, что он должен положить этому конец. Притормозить и обсудить всё, пока он не стал очередным именем в конце списка Феликса. Но Чан тоже пьян, после того, как уступил глупому соревнованию Чанбина с текилой, и то, как тело Феликса прижимается к нему, заставляет его разум сходить с ума, посылая любую связную мысль в канализацию. — Что ты имеешь в виду... ах, — шипит он себе под нос, когда Феликс кусает его в особенно чувствительное место на шее, чуть ниже уха, инстинктивно сжимая бёдра мальчика, — Ты хотел этого? Именно тогда Феликс наконец решает оторваться от него, встречая его взгляд с почти смущённо. — Именно это. Чан замечает, как покраснели губы мальчика, как они слегка припухли, как взъерошились его волосы. И тут до него доходит, что с тех пор, как Феликс впервые прижал его к раковине и поцеловал, Чан только и делал, что целовал его в ответ, что его пальцы вскоре нашли участок обнаженной кожи на талии Феликса, прямо над краем его джинсов, и что голос, который звучал так похоже на его собственный, велел ему надавить сильнее, оставить отпечатки пальцев на нежной коже Феликса, пометить его, испортить. Потому что Феликс всегда выглядит как совершенство, просящее, чтобы его погубили, нечто неземное, танцующее на краю тёмной бездны, ангел, даже когда он грешит. Чану приходится бороться с желанием испортить его ещё больше. — С каких пор? — спрашивает он, даже не зная, хочет ли услышать ответ. Как давно Феликс хотел этого? Как долго они ходили на цыпочках вокруг друг друга, размывая границы их дружбы, а сердце Чана наполнялось надеждой только для того, чтобы разбиваться каждую ночь, когда он видел, как мальчик оказывается в чужих руках? Сколько времени он действительно потерял? Огни мерцают, или, может быть, это блеск в глазах Феликса, который колеблется на секунду, Чан больше не уверен. Кроме того, каждая мысль, плавающая в его голове, смывается вместе с каждым важным вопросом, который Чан должен задать, как только Феликс опускает бёдра. — Блять- Ликс, — выдыхает Чан, почувствовав, как твёрдая длина Феликса соприкасается с его собственной, даже несмотря на все слои одежды между ними. Это заставляет его чувствовать себя немного менее смущенным, видя, что они оба одинаково отчаянны, их тела реагируют так быстро, когда всё, что они сделали — поцелуи и прикосновения, а затем он понимает, что это он заставляет Феликса чувствовать себя так, и у него на секунду кружится голова. — Мне сделать это ещё раз? — спрашивает Феликс прежде. Он снова сокращает расстояние между ними, целуя Чана с решимостью, проглатывая несдержанный стон, который вырывается из его горла, и наслаждаясь им. Когда они раздвигаются, чтобы дышать, Феликс облизывает нижнюю губу и тянет руки вниз от плеч Чана к животу, пока они не оказываются в опасной близости от его эрекции. — Боже, я действительно хочу этого сейчас. — Что? У Феликса хватает наглости хихикнуть, и глаза его прищуриваются. — Тебя, идиот. Я хочу тебя. Ну, вообще-то, прямо сейчас я больше всего на свете хочу отсосать тебе. Мозг Чана останавливается в тот момент, когда Феликс встает с его колен и опускается на свои, на холодные белые плитки пола ванной. Ему требуется около минуты, чтобы осмыслить слова младшего, а затем быстрые пальцы расстегивают ремень и пуговицу на джинсах. Он берет руки Феликса за запястья, прежде чем мальчик успевает двинуться дальше. — Подожди, Ликс, остановись, — ему почти физически больно произносить эти слова. Глаза Феликса расширяются, когда он смотрит на Чана сквозь ресницы. — Что случилось? — Просто…— просто что? Спрашивает самая примитивная его часть, та часть, которая не чувствует необходимости задавать какие-либо вопросы, потому что её не волнуют ответы, часть, которая хочет освободить руки Феликса, часть, которая жаждет рта Феликса на себе, его красивых губ, обернутых вокруг головки члена. Чан на мгновение закрывает глаза, пытаясь найти в себе последние остатки здравого смысла. — Просто п-подожди минуту. Феликс хмыкает. Он не двигает руками, но кладет голову на бедро Чана, посылая новую волну тепла между его ног. — Ты предпочитаешь другую позицию? — предлагает Феликс. Парень кажется совершенно невозмутимым, на самом деле озабоченным тем, как именно Чан хочет, чтобы ему отсосали, и это почти заставляет его смеяться от абсурдности всего этого. Он хотел бы каким-то образом прочитать мысли Феликса, разгадать загадку красивого веснушчатого мальчика, готового разбить колени в ванной незнакомого человека только для того, чтобы увидеть, как Чан будет разваливаться. — Нет, нет. Дело не в этом. В тебе, думает он. Дело в том, что он фантазировал об этой ситуации раньше, слишком много раз, различные сценарии преследовали его в самые тёмные часы ночи, когда он был слишком уставшим, чтобы уснуть. Он хочет его так сильно, что не может заставить себя игнорировать последствия, и даже в пьяном состоянии его мозг пытается предупредить его. О чувствах, оставшихся невысказанными, и словах, оставшихся несказанными, которые возведут стену между ними на следующее утро, когда алкоголь покинет их организм и они поймут, что натворили. Чан ненавидит свой мозг. — Тогда что? Ты этого не хочешь? — выражение лица Феликса дрогнуло, и Чан возненавидел себя ещё больше. — Опять же, дело не в этом, я просто- — Ты не хочешь меня? — спрашивает младший на этот раз. По страху в его голосе ясно, что сейчас его больше всего беспокоит мысль о том, что Чан не хочет его, как будто это возможно. Как будто могла существовать реальность, в которой Чан не хотел Феликса. Он понимает, когда видит сомнение в глазах Феликса, возможную боль, которую он может причинить ему тем, что, возможно, он не так уж сильно заботится о последствиях. Его не волнует, если это просто связь, его не волнует, если он просто другое имя. Он заботится только о драгоценном мальчике перед собой, и единственное, чего он хочет — это вернуть яркую улыбку, что была раньше, его любимую улыбку, ту, которая заставляет его чувствовать, что у него есть своё личное солнце, сияющее только для него. Чан понимает, что он сделает всё для Феликса, и это включает в себя собственное разбитое сердце. — Я... блять, да, — отвечает Чан, простая и сложная правда одновременно. Он отпускает запястья Феликса, и его сердце замирает, когда он видит улыбку, расцветающую на лице младшего. — Тогда расслабься и перестань так напряженно думать, — легко говорит Феликс. Также легко расстёгивает молнию на джинсах Чана. Его пальцы холодны, когда он просовывает руку под боксеры Чана и обхватывает его по всей длине, заставляя Чана шипеть от соприкосновения. Феликс не тратит времени на то, чтобы вытащить его, дав ему несколько движений, прежде чем устроиться в более удобной позе над бёдрами Чана, с его коленями, всё ещё упёртыми в пол. Чан следит за каждым движением Феликса, и все же, когда он чувствует дыхание Феликса на кончике своего члена, ему приходится прикусить нижнюю губу достаточно сильно, чтобы боль привязала его к этому моменту. Затем Феликс высовывает язык и облизывает предэякулят, вытекающий с того момента, как он впервые опустился бёдрами вниз. Делая пару маленьких, котячьих облизываний, прежде чем провести языком от основания до кончика и обхватить его губами, спускаясь вниз. Вокруг него тепло, мокро и греховно, слишком много, чтобы Чан мог вынести это. Он на секунду прислоняется головой к стене, пытаясь успокоиться, медленно дыша, вдыхая и выдыхая, пока его бёдра не перестают дрожать под напором Феликса. Когда он смотрит вниз, то видит, что мальчик улыбается вокруг него, как будто он знает, какую власть имеет над ним прямо сейчас. Вскоре Феликс ускорился, безжалостно мотая головой вверх-вниз, используя руку, чтобы дотянуться туда, куда не дотягивается его рот. Чан не сводит с него глаз, боясь, что Феликс исчезнет, если он осмелится посмотреть в другую сторону, потому что это слишком хорошо, чтобы быть правдой, слишком хорошо, чтобы быть реальностью, это танец на грани реальности и мечты, и это гораздо больше, чем Чан считает себя достойным. Никто не заслуживает того, чтобы видеть покрасневшие и распухшие губы Феликса, нить слюны, которая соединяет их с членом Чана каждый раз, когда он отрывается, чтобы восстановить дыхание. — Блять, — выдыхает он после того, как Феликс втягивает щеки. Дрожь пробегает по спине, и жар в животе становится немного горячее, немного более диким. Чан чувствует себя потрясённым ещё больше, когда Феликс наконец поднимает глаза. В тот момент, когда их взгляды встречаются, глаза Феликса вспыхивают, и он стонет вокруг Чана, и вибрация от этого пронзает каждую клеточку его тела. Чан стонет в ответ, даже не осознавая этого, низкий и грязный звук. Он слишком далеко зашёл, чтобы чувствовать себя неловко, поэтому он не пытается подавить следующие стоны. Это, кажется, ещё больше подстегивает Феликса, и в следующий раз, когда он опускается, он делает это до тех пор, пока Чан полностью не исчезает в его рту, заставляя того потерять рассудок. Он остается так в течение нескольких секунд, прежде чем подняться, хватая ртом воздух, а затем снова опускается. Чану приходится бороться со своими самыми дикими побуждениями, чтобы не схватить это красивое лицо и не трахнуть Феликса в рот, безжалостно, пока слёзы не соберутся в его глазах, и он не разрушит его полностью. Когда одна из рук Чана находит щеки мальчика, вместо того, чтобы потянуть золотые локоны его затылка, как ему так отчаянно хочется, его большой палец гладит нежную кожу в качестве нежного предупреждения. — Феликс, — с трудом выговаривает он задыхающимся голосом, — Феликс, я б-близок. Феликс хмыкает, но не делает ни малейшей попытки отодвинуться. — Ты меня слышишь? Феликс, я... ах, — Чан замолкает, когда чувствует острую боль в ноге, куда Феликс впивается ногтями, чтобы привлечь его внимание. Их глаза встречаются, и взгляд Феликса с полуприкрытыми веками и расширенными зрачками посылает очень отчетливое сообщение. Он знает, что Чан в любой момент может спустить ему в горло, но ему всё равно. Чёрт, Феликс, возможно, даже хочет этого. И разве Чан когда-нибудь отказывал Феликсу в чем-то? Когда он, наконец, кончает, ощущения практически электрические. Прерывистые стоны и обрывки имени Феликса срываются с губ Чана, когда он растворяется в удовольствии, всё ещё глубоко погруженный в тёплый рот младшего. Зрение Чана на секунду застилается чёрным, и он закрывает глаза, чтобы бороть это, позволяя своей голове откинуться назад к стене, когда последние волны оргазма бьют по его телу. Напряжение в его плечах понемногу спадает, когда он медленно успокаивается, вырывается вздох облегчения. Ему удаётся открыть глаза и сфокусировать их на парне, всё ещё стоящем на коленях. Феликс в последний раз облизывает его член, заставляя его вздрогнуть, прежде чем, наконец, отодвинуться. На его губах появляется крошечная улыбка, почти застенчивая, когда он вытирает остатки спермы Чана с уголков губ, посасывая большой палец с непристойным звуком. Чан хочет поцеловать мальчика до бесчувствия, но он слишком заёбан, чтобы двигаться, и Феликс единственный, кто довёл его до такого. Он не может заставить себя думать как следует, возможно, и не хочет, поэтому просто смотрит, и Феликс смотрит прямо на него с непроницаемым выражением на лице. Он не знает, ждёт ли младший, чтобы он что-то сказал, что-то сделал, или он просто слишком пьян, чтобы действовать. Понимает ли он теперь, что только что произошло? Сожалеет ли он об этом? Жалеет ли об этом Чан? Молчание между ними тянется слишком долго, когда Чан не может больше терпеть. — Феликс, я- Громкий звук прерывает его: кто-то стучит в дверь так сильно, что они оба вздрагивают. — Кто, чёрт возьми, там? Почему ты так долго? — раздался раздраженный голос. Знакомый голос, но Чан не может точно определить, кому он принадлежит. Он совершенно забыл, где они; на какой-то случайной домашней вечеринке, на которую его пригласили друзья, в чужой ванной. — Мы должны уйти, — Феликс улыбается ему, когда встает, натянутой улыбкой, не той, которую Чан привык видеть. Он знает, что момент испорчен, он почти чувствует, как он разбивается, когда Феликс отводит взгляд. Время говорить для Чана прошло, и он не знает, хорошо это или плохо, сказал бы он слишком мало или, может быть, слишком много. Феликс распахивает дверь, находя Чанбина с другой стороны, его правая рука повисла в воздухе, как будто он собирался постучать в дверь во второй раз. Чан видит удивление на лице Чанбина, когда его глаза останавливаются на Феликсе, и полное замешательство после, когда они останавливаются на нём. Затем Чанбин, кажется, складывает кусочки головоломки вместе, его брови поднимаются, когда он смотрит между ним и Феликсом, и Чан даже не знает, должен ли он удивляться или обижаться на то, как быстро Чанбин, кажется, понял, что происходит. — Всё в порядке? — спрашивает Чанбин, адресуя вопрос Феликсу. Чан не видит выражения лица младшего, но одного взгляда достаточно, чтобы уловить легкую дрожь в плечах Феликса. — Да, в порядке, — отвечает Феликс, его голос совсем не похож на его собственный, и прежде чем Чан успевает что-то сделать или сказать, Феликс поворачивается и чмокает Чана в губы, так быстро, что Чан мог бы подумать, что ему это показалось, если бы не вздох Чанбина. После этого Феликс уходит. Чан слышит, как кто-то зовет Феликса по имени, и пару торопливых шагов вниз по лестнице. В гостиной играет поп-песня, группа громких и ужасных голосов собирается вместе, чтобы кричать и петь о любви. Чан чувствует тошноту. — Чан, — зовет его Чанбин, и это возвращает Чана, в этот неизвестный коридор, где стоит Чанбин, и в ванную, из которой он ещё не вышел, слишком напуганный, чтобы смотреть в лицо реальности, нарисованной неоновыми огнями, которая ждет его внизу. — Что это было? Чан снова задается вопросом, должен ли он получить ответ на этот вопрос. — Я не знаю.