трясёт от...

от свистящего ветра, стука лопат и ругани кружится голова. холодно. верхние одежды валяются где-то на полу. трясёт. трясёт так сильно, что приходится напрягаться всем телом, чтобы не подавать виду. трясёт от… от чего? холода? чушь. снова ругань, звон мечей, «глава ордена цзян, прошу, вам нельзя излишне волноваться, вы ранены!» - ну как можно в такой момент оставаться таким, лань хуань? голова кругом идёт, духовные силы запечатаны. ветер свистит. а перед глазами лишь он. кровью истекает, весь взмокший, но всё ещё улыбается своей приторно-сладкой улыбкой, будто сейчас разольёт всем чаю, принесёт дорогие угощения. улыбается и спорит. улыбается и заговаривает зубы каждому, кто с ним начнёт беседу. улыбается и признаётся в своих преступлениях. улыбается и плачет, клянётся в том, что другого выхода не было. паскуда, мразь, чёртов предатель. как же сичэнь зол. зол, обижен, ранен, зол, расстроен, зол, зол, зол, зол. сил никаких нет. внутри бушует шторм, в руках - меч, да и тот держать тяжело. как он посмел. он воспользовался доверием, воспользовался добротой, чёртовой наивностью. по трупам, по головам шёл до своего статуса, ослеплённый тягой к власти. и по твоей голове он прошёлся тоже, сичэнь, как так и надо. как же сичэнь зол. он задаёт гуанъяо вопросы, но от ответов лучше не становится. хочется прибить его на месте. невозможно уже искать ему оправдания, невозможно видеть его улыбку, щенячьи глаза, с восхищением смотрящие. сейчас перед сичэнем лишь пара чёрных глаз, в которых видно лишь туман, что затмил разум его а-яо. его самого близкого, самого любимого, черт возьми, того, кому он верил больше, чем родному брату. – а-яо! – срывается с губ до того, как сичэнь успевает это понять. отчаянно. он больше не может это терпеть. почему, почему, почему, почему-почему-почему-почему-почему?! почему он? почему его а-яо, почему не какой-нибудь чёртов су шэ?! а он и не замечает будто. мерзавец. продолжает что-то говорить, оправдываться, плакать, хватаясь за одежды сичэня. сичэнь его любил всем сердцем, но когда это сердце втаптывают в грязь, рвут, как бесполезную тряпку, - чему тут остаётся любить? сичэню жаль. жаль что всё это случилось. может, это его вина? он не уберёг а-яо. не спрятал его, не уследил. позволил людям ранить его настолько, что он сломался навсегда, - а ведь сичэнь знал его ещё с подростковых лет, неужели у него не было времени всё исправить? как же сичэнь его ненавидит. пошёл он к черту, вот что. изменщик. втёрся в доверие, забрался под кожу, к самому сердцу, куда сичэнь не пускал никого, и съел его изнутри, чтобы самому получить выгоду. но сичэню кажется… нет. он не может. не может такого быть, чтобы главе ордена цзинь было стыдно лишь перед одним человеком в этом зале. но он не смотрит ни на кого больше. ни на хуайсана, чьего брата он разобрал на кусочки. ни на цзинь лина, который лишился отца по его вине. он смотрит на сичэня. на того, кому он напрямую не навредил ни разу, и вредить, кажется, искренне не хотел. так уж сложилось, что такой подлый и низкий человек, как гуанъяо, пригрелся под боком сичэня до той степени, что не мог ранить его напрямую. даже если от руки гуанъяо умрёт каждый человек на земле, сичэнь останется единственным, на ком не будет и царапины. как же сичэнь его любит. и глаза у него красивые, смотрят с мольбой, и сичэню просто хочется взять его, спрятать его, убежать с ним, чтобы никто не посмел сделать ему больно. как жаль, что гуанъяо сам лишил сичэня такой возможности. морально, физически, духовно - в любом смысле. он что-то лепечет всё ещё. как же много он разговаривает, так приятно и сладко, беседовать с ним по вечерам было обязательной частью вечера сичэня, когда а-яо навещал облачные глубины. что толку сейчас от его болтовни? он виновен. дело закрыто. он - корень всего зла, что происходил за последние годы. как же сичэнь зол. он снова врёт. – глава ордена цзинь, вы снова солгали. – я знаю, – говорит. пытается звучать спокойно, но сичэнь слышит, как ломается его голос. – но лишь в этот раз. лишь в этот раз. гнусный лжец. он только и делает, что врёт, врёт, врёт, врёт. сичэнь слушает его лишь краем уха, но всё равно каким-то образом впитывает всё, что он говорит. он не знает, что из этого правда. действительно, цзинь гуанъяо - мастер игр с разумом. он собьёт со следа даже самую опытную ищейку и обведёт вокруг пальца даже самого близкого человека. – я уже не знаю, какие из ваших речей правдивы, глава ордена цзинь, – сичэнь произносит сквозь зубы, сквозь слёзы. а он рассказывал а-яо всё. до мельчайших деталей. тайны, в которые посвящали сичэня, хранились ими обоими. даже чувства, черт их подери, ванцзи к молодому господину вэю. даже о них сичэнь всё рассказал. у сичэня не было ни единой тайны - он не рассказывал только того, чего сам не знал. гуанъяо? ну, очевидно, гуанъяо не удосужился отплатить тем же. гнида. сичэнь искренне верил, что тайн между ними не было, но, кажется, как и очень многое в его жизни, это было односторонним. в следующий момент он понимает, что крепко сжимает меч в руках. в глазах гуанъяо страх, волнение. – старший брат… – трижды разносится по храму при виде ходячего мертвеца на входе. у сичэня нет времени на раздумья ещё и о минцзюэ. честно говоря, у него нет времени вообще ни на что. ему хочется спрятаться. ему хочется вернуться назад во времени и всё исправить. исправить чужие ошибки, чтобы не болело. исправить свои ошибки, чтобы больше никогда никому не доверять так слепо. схватка, цинь. трудно играть трясущимися руками, но от этого зависит слишком много невинных жизней. мертвец ненавидит лишь одного в этом храме, того же ненавидит и сичэнь, но получат за это все, если не остановить его. голова раскалывается. шум, свист ветра, стук мечей. пожалуйста, хватит. пожалуйста, я просто хочу обнять его и забыть обо всём этом. пожалуйста. и снова его наполненные страхом глаза, молящий взгляд, «брат!». разъяренный мертвец хочет лишь одного: прикончить гуанъяо, а после и всех, кто с ним связан кровно. голова идёт кругом. как же всего много. сичэнь упускает момент, когда гроб с минцзюэ запечатывают, но становится куда легче, когда тот прекращает колотить по крышке со всей силы. он отчасти понимает минцзюэ. он тоже готов удушить этого подонка. но нужно помочь хуайсану. сичэнь чувствует на себе пристальный взгляд, слышит, как гуанъяо постанывает от боли, и, естественно, бросается к нему, как верный пёс, чтобы залечить его раны. надоело. надоело вытягивать его из передряг, надоело спасать его. после всего, что было, он так поплатился?! как же это низко. сичэнь думает об этом и злится. а ещё он думает о тех ночах, когда довольно похожим образом, тихо и мягко, гуанъяо постанывал ему в поцелуй, мягко перебирая концы ленты сичэня, будто готовясь снять. по коже мурашки идут от одних воспоминаний. так приятно. – глава ордена цзинь, вы слышали его. пожалуйста, не нужно больше никаких бессмысленных действий, иначе я не побоюсь… – побоится. ещё как побоится. сердце кровью обливается от такого вида: некогда самый могущественный заклинатель сидит в слезах и крови, его волосы лежат неприятно, даже в рот лезут, когда тот пытается заговорить. сичэнь борется с желанием ласково провести рукой по его щеке, убирая пряди за ухо. терпи, сичэнь. ты из клана гусу лань - выдержка должна быть у тебя в крови. горько. – я не побоюсь отнять вашу жизнь. ему нужны пилюли, которые он дал хуайсану. гуанъяо выглядит совсем плохо. но как же он красив при этом. даже взмокший, с красными глазами, трясущийся от боли и слабости, он неимоверно красив. сичэнь, если честно, порой часами разглядывал его во время чаепитий. это будоражит столько в душе… ещё секунда, и он либо его поцелует, наплевав на всё, либо убьёт его. сичэнь не хочет. абсолютно. но с криком хуайсана кровь холодеет, а лезвие меча вонзается прямо в грудь а-яо. нет. нет. сичэнь испуган. очень. доставать меч - плохая идея, но держать его внутри не лучше. у него трясутся руки, кровь гуанъяо попадает на его одежды. нет, нет, нет, нет, нет, нет-нет-нет-нет, всё должно было быть не так! сичэнь сейчас возьмёт его, убежит вместе с ним, принесёт лучшим лекарям заклинательского мира, отдаст ему всю духовную энергию, лишь бы он жил. – лань сичэнь! – сквозь боль отчаянно кричит гуанъяо. боже. только не это. это просто сон. пожалуйста, позвольте сичэню проснуться солнечным утром, выйти на раннюю прогулку, а в обед отправиться в башню карпа, к его а-яо, к его любимому, самому лучшему, самому близкому. – да, ты сказал, что сделаешь это, но разве же я что-то натворил?! это конец. это просто конец. он убил свое золото своими собственными руками. все в храме ошарашенно молчат, только хуайсан что-то бормочет в своё оправдание. это его вина, но сичэню сейчас не до этого. а вот гуанъяо, кажется, рассвирепел. он не винит сичэня. он винит хуайсана. даже с шоюэ в груди, он с яркостью в глазах смотрит на хуайсана, кричит ему что-то. а сичэнь смотрит только на него. на кровь. на меч. на него снова. что это он… – не двигайся!! – кричит сичэнь, как только гуанъяо пытается приблизиться к сидящему за спиной лань хуаня хуайсану. – я сказал, не двигайся!!! – он испуган. господи, как же он испуган. он не может ни добить гуанъяо, ни достать меч, а гуанъяо будто нарочно на него насаживается, и всё ради мести. это так в его манере. полный ненависти взгляд переходит на сичэня, и сейчас он наполнен болью от предательства, отчаянием. кажется, сичэнь заставил его почувствовать то, от чего мучается он сам. – а-яо, я… – сичэнь, – хрипит а-яо, но его голос становится сильнее, когда он продолжает: – что бы я ни делал, сколько бы я ни убивал, я никогда в жизни не тронул тебя пальцем, я никогда не хотел тебе навредить!! – он кричит, и сичэнь знет, что он прав. это его вина. это всё его вина. он не уберёг а-яо от опасности тогда, а сейчас сам стал опасностью для него. он убил его. – когда облачные глубины были сожжены, я позаботился о тебе, спрятал тебя! я помогал отстраивать их, никогда не нападал на них! ты был единстванным, кому я не был готов причинить боль, ты понимаешь, я не мог навредить тебе! сичэню хочется кричать. как же он наплошал. я знаю, знаю! я подвёл тебя так сильно, а-яо, пожалуйста, прости меня! но слова не звучат в этом зале, сичэнь может только шокировано смотреть на то, как меч выскальзывает из груди гуанъяо, и тот отодвигается, держа рану больной, но единственной рукой. сичэнь плачет. он просто плачет, видя, в каком состоянии находится его любовь. без руки, растрепанный, отравленный, с дыркой в груди насквозь. сичэнь ненавидит себя и так сильно любит его. он следует за гуанъяо, держа его за плечо, чтобы он не убежал. и слишком поздно приходит осознание, что гуанъяо вёл его не к выходу. попавшая на гроб кровь будит минцзюэ. одна его рука сразу хватает глотку гуанъяо, вторая стремится к шее сичэня. – лань сичэнь, – хрипит гуанъяо, – останься и умри вместе со мной! он умрёт. он готов. он шагает ближе к руке, чтобы позволить ей схватить себя. он сдаётся. в чем смысл существовать дальше? у ванцзи есть господин вэй. они будут вместе править кланом. вэй ин в принципе справится со всем, с чем должен был справляться сичэнь. да и всё равно уже. наплевать, кто с чем справится. сичэню не важно, как они будут жить без него. он хочет умереть здесь, сейчас, пока есть шанс. он хочет умереть, держа гуанъяо за руку крепко, чтобы они вместе стали какими-нибудь разгневанными духами, чтобы поплатиться за то, что сичэнь натворил. он умрёт. прямо здесь и прямо сейчас. толчок в грудь. сичэнь падает в чьи-то руки, и понимает, что храм рушится. рушится, как и его шанс уйти вместе со своей любовью. его оттягивают к выходу, он пытается вырваться, видит, как труп минцзюэ затягивает гуанъяо в гроб. нет. нет, нет, нет, нет нет, нет-нет-нет-нет, черт возьми! отпустите! сичэнь, кажется, кричит и надрывается, но вскоре сил на истерику не остаётся, он ослабевает в чужих руках, и его выносят на свежий воздух. это конец. он не справился. даже умереть с ним он не смог. сичэня опускают на ступеньку, он садится, держа голову. он ненавидит себя. он потерял самое дорогое, что у него было и это его вина. он мог его спасти. он мог… от лёгкого бриза, едва уловимого колыхания листьев и тишины трещит голова. он не справился. гуанъяо заслужил. он любит его. он должен был его спасти.