властелин ничего

Эндрю чувствует, как противный, непривычно серый мир рассыпается не менее серым пеплом. Честно сказать, это вообще единственное, что Эндрю сейчас чувствует: пепел падает ему на лицо, кружится в воздухе, путается в волосах. Эндрю ненавидит прикосновения; Эндрю влез бы в драку и с пеплом, только вот он больной, а не умалишенный, чтобы драться с останками мира в своей голове. Шёпот в ушах сладковато-приторный, проблеваться хочется; шёпот похож одновременно на Дрейка, Касс и Рико; шёпот вливает ему в черепную коробку: смотри, Эндрю Миньярд, смотри, все горит, все полыхает, все умирает, все исчезает, и это все ты, в каждом здании ты, в каждом языке пламени ты, и поджёг все это тоже ты. Смотри, Эндрю Миньярд, во что превращается то, на что смотришь ты трезвый. Эндрю дурно. Ему казалось, у трезвых людей не бывает галлюцинаций, трезвые люди не верят в миражи и не тянут ладони за дымчатой горкой песка; но вот он здесь, смотрит на руины серого мира и думает, что лучше было разрушиться вместе с ним. Разрушать все вокруг Эндрю умеет хорошо, разрушать самого себя — отлично, совмещать и то, и другое — выше всяких похвал. Он и разрушает; не делает ничего с этим, мазохистски прокручивая картинки в своей голове. В каждой за пеплом скрывается глупый мальчишка с кучей вопросов и километрами лжи за спиной; нелепый мальчишка с одержимостью экси и вычурной четверкой на вечно бескровном лице; идиотский мальчишка с жуткими шрамами и глазами совсем акварельными. У мальчишки волосы — что твоя медь. Эндрю ненавидит дорогие металлы. (Эндрю хочется запустить в них пальцы, потянуть за тонкую рыжую проволоку, вытянуть правдивые, честные мысли из этой головы; Эндрю хочется запустить в них пальцы и дёрнуть назад, заломить горло, перебить дыхание; Эндрю хочется запустить в них пальцы и прочесать, пригладить). Эндрю не привык к такому количеству желаний. Эндрю привык не хотеть ничего, но Нил ломает его баррикады с шумом и грохотом, так, как он делает абсолютно все: безрассудно, глупо и отчаянно. Нил, на самом деле, глупая шутка над его одиночеством. Нил есть ничего, Нила не существует в природе, Нил загадка, бездарная и не имеющая совсем никакого решеньица, и это его бесит до смерти. Он себе клянётся забить на эти мысли огромный и толстый болт, и это похоже на попытки не думать о белой обезьяне. Эндрю чувствует — и это так странно и полностью неприятно; ему это не нравится ужасно. Чувство раздвигает деловито изнутри органы, трогает лёгкие голыми руками, заставляя их больно гореть, сердце сжимает в кулак; Эндрю кажется, что он умирает. Красивая была бы смерть, думает он, криво скалясь, умереть от сдавившей бронированную мышцу руки. Дверь в комнату вдруг двигается, дёргается, открывается плавно, неспешно. Нож скользит в ладонь ласково и знакомо, рукоять ласкает пальцы в обмен на объятие. Дурочка. Элисон Рейнолдс стоит у него на пороге, такая вся из себя кукла с чьей-то каминной полки; не фарфоровая, жёсткая, небьющаяся. Элисон Рейнолдс стоит у него на пороге, и у Эндрю нет ни единой причины не метнуть в неё нож. — Я ненадолго, — она кривит губы, яркие, тонкие, похожие на линию, проведённую кровью через все лицо. — Дэн сказала, что Мэтт сказал, что ты нужен Ники, потому что Нилу хуево. Ей с ним так же паршиво, как ему с ней, и он мирится с собой, заключает очередную сделку с влажным, сладковатым отвращением, чтобы видеть его в её взгляде. — И чем я могу помочь, прости? — он выгибает бровь пиздец иронично, взглядом указывает ей назад. Херня. Эндрю не умеет не ненавидеть, Эндрю не умеет верить, но Нилу он принёс бы пепел в бледных на контрасте с чернотой ладонях. Она пожимает плечами. — Испытание любовью, — равнодушно кидает, и Эндрю впервые в жизни не хочется её ударить. — Ты не прошёл. Дверь закрывается без стука, и Эндрю откидывается назад на подушку. Пепел оседает у него на губах и ресницах, забивает гортань, заставляя его серым плеваться, липнет к ребрам противно. Эндрю остаётся на руинах; Эндрю здесь властелин своего ничего и запускает пальцы в медную тонкую проволоку. Серый мир горит рыжим. И акварельный мальчик — с ним тоже горит.