Четыре четверти

Если музыка — пища для любви,

Играйте щедро, без оглядки, всласть…

Вильям Шекспир

             Закат окрасил небо в нежные пастельные тона, проливая в гостиную медовый свет, играя бликами на полированном паркете и мягко подсвечивая интерьер. Лёгкий весенний ветер лениво колыхал прозрачные занавески, впуская в комнату пьянящий аромат цветущих яблонь и молодой зелени. Он смешивался с тёплым запахом древесины и едва уловимыми нотками мускуса и сандала. В камине уютно потрескивали поленья, отбрасывая на стены причудливые, танцующие тени, погружая гостей в атмосферу абсолютного умиротворения. Всё здесь словно дышало размеренным спокойствием и тонкой, неуловимой радостью, которую приносит только весна и редкая возможность вырваться за пределы шумного города.       Притаившись у выхода на террасу, Андрей с лёгкой улыбкой на губах осматривал комнату, испытывая неизведанное ранее чувство благодарности к Кристине за этот вечер. Его взгляд скользнул по знакомым лицам: родители сидели у камина и мирно беседовали со старыми знакомыми, Кира о чём-то увлечённо спорила с сестрой, изредка ухмыляясь ядовитым подколам Сашеньки, Роман восседал у бара с очередной эффектной спутницей и, как всегда, балагурил, намекая на продолжение вечера за пределами загородного клуба. Даже самые заядлые трудоголики постепенно сбрасывали свою деловую броню, благодарно принимали из чужих рук очередной бокал вина и улыбались — о чудо! — без привычного холода во взгляде.       Андрей отчаянно старался не смотреть именно в ту сторону, но взгляд, будто магнитом, тянуло к уединённой паре возле рояля. Намеренно отвернувшись к саду, он пытался унять иррациональную вспышку враждебности к незнакомцу, который с такой возмутительной лёгкостью завладел вниманием Екатерины Валерьевны, но…       Её смех — переливчатый, искренний, такой редкий — долетал до него даже сквозь приглушённый гул разговоров и ненавязчивую, но теперь почему-то раздражающую джазовую мелодию из динамиков. Он и сам не мог толком объяснить, почему присутствие этого мужчины — холеного, уверенного, с небрежной элегантностью опирающегося на крышку рояля — так его задевает. Может, дело было в том, как Катя, обычно такая собранная, застегнутая на все пуговицы профессионализма, сейчас выглядела обезоруживающе живой, почти беззаботной…прежней?       Поддавшись чувству ностальгии, Андрей всё же развернулся в сторону рояля и принялся с гипнотической внимательностью изучать новый образ Екатерины Валерьевны.       Чёрное платье простого кроя сидело так, словно было сшито специально для неё — матовая ткань искусно облегала точёную фигуру, оставляя открытыми лишь тонкие запястья и изящную линию шеи. Мягкие каштановые локоны были собраны в высокую причёску. Несколько прядей выбились, касаясь виска, и эта легкая небрежность делала её облик ещё более женственным. Он невольно отметил, как изменилось её лицо без привычной маски деловой сосредоточенности. Черты казались тоньше, мягче, а улыбка, предназначенная незнакомцу, сияла лёгкостью и неподдельным интересом.       Сделав глубокий вдох, Андрей заставил себя прекратить созерцание, отвернуться, сосредоточиться на пейзаже за окном!       Сад, утопающий в мягком свете заката, казался декорацией к пасторальной пьесе: аккуратно подстриженные кусты, дорожки, усыпанные гравием, и яблони, роняющие белые лепестки в замедленном танце, казалось, должны были отвлечь и успокоить, но идиллическая картина весеннего превосходства неумолимо рассыпалась под натиском едкого чувства, похожего на ржавчину, бесшумно пожирающую блестящий фасад его самообладания.       Взгляд Андрея против воли вернулся к роялю. Екатерина — его Катя, незаменимая поддержка, мозг компании, человек, на чью лояльность и профессионализм он привык опираться как на скалу — смеялась снова. Незнакомец что-то говорил ей, наклонившись опасно близко — слишком близко, по мнению Жданова. Его пальцы легко, почти невесомо, скользнули по ее руке — мимолетный жест, но Андрею он показался до неприличия собственническим и вызывающим. А Катя! Его строгая, непроницаемая Катя, ничуть не смутившись, даже не отдернула руку. Наоборот, слегка повернула голову, и её глаза, обычно такие строгие и внимательные за стёклами очков, сейчас сияли живым, почти детским любопытством!       Ему захотелось рвануть туда. В два шага преодолеть это проклятое расстояние, вклиниться в их разговор, разрушить неуловимую интимность, которую он, возможно, сам себе и нарисовал. Но что он скажет? Потребует отчёт о проделанной работе прямо здесь, на вечеринке? Криво ухмыльнувшись собственным мыслям, Жданов резко развернулся и решительно направился к бару в углу гостиной. Крепкий напиток — вот что ему сейчас не помешает! Хотя бы для того, чтобы смыть этот горький привкус во рту и унять нелепую, злую дрожь в пальцах, которую он с удивлением обнаружил.       — Виски. Двойной. Чистый, — бросил он бармену, не глядя.       Пока парень, стараясь угодить гостю, сноровисто наливал янтарную жидкость в тяжелый стакан, Андрей не выдержал и вновь украдкой оглянулся назад. Разговор у рояля, казалось, стал ещё более оживлённым. Мужчина воодушевлённо жестикулировал, а Катя, слегка склонив голову набок, внимательно слушала, и мягкая, непривычная улыбка играла на её губах. Что-то в выражении её лица, в этой обезоруживающей открытости, заставило сердце Жданова сжаться от острого, почти физического чувства бессилия.       Он замер со стаканом в руке, так и не успев сделать глоток.       — Андрюша, дорогой, ещё немного, и ты взглядом не только дырку просверлишь, но и испепелишь нашу драгоценную Екатерину Валерьевну, — голос Киры, нарочито сладкий, но с неизменными ядовитыми нотками, прозвучал прямо над ухом. Он ощутил лёгкое прикосновение пальцев к своему локтю, слегка поморщился, но заставил себя обернуться и обратить на неё внимание. — Что, ревнуешь? — добавила она шепотом, едва заметно приподняв бровь.       Кира изучала его лицо с лукавой, испытующей улыбкой, а позади неё, сияя искренним восторгом от происходящего, в такт джазовой музыке покачивалась Кристина с бокалом шампанского в руке.       — О чем ты, Кирюш? — Андрей постарался придать голосу безразличие, но получилось, кажется, слишком резко. Он демонстративно поднёс стакан к губам и сделал большой глоток обжигающего виски.       — О твоём пристальном интересе к культурной программе, — не унималась Кира, обводя взглядом гостиную и останавливая его на паре у рояля. — Конкретно — к дуэту у фортепиано.       Кристина проследила за её взглядом и, отставив бокал на ближайшую поверхность, вцепилась в руку сестры.       — Вы о Лукасе? — восторженно прошептала она, заглядывая в лица родных людей. — Он душечка, не правда ли? А как играет! Я совершенно случайно услышала, как он музицирует в крошечном венском кафе, представляете? Это было волшебно! Гений, абсолютный гений, такой скромный, не от мира сего! Я с трудом убедила его присоединиться к нам сегодня, но он обещал, — она сделала неопределенный жест рукой в сторону рояля и хлопнула в ладоши, широко улыбаясь, — сюрприз!       — Значит, музыкант, — задумчиво подвёл итог Жданов.       — Ещё какой музыкант, Андрюша! Художник! Творец! — пылко восхитилась Кристина. — Ты всё поймёшь, когда он начнёт играть.       — Он уже начал, — со смешком подметила Кира, — только не на рояле. И, кажется, уже добился некоторых успехов…       В её голосе звенела неприкрытая ненависть. Андрей почувствовал, как напряжение стало почти невыносимым. Этот вечер стремительно превращался в пытку. К счастью Жданова, Кристина наконец уловила грозовые разряды в воздухе и поспешно взяла Киру под руку.       — Кирюша, я совсем забыла, что хотела тебя кое с кем познакомить! А ты, дядька, не скучай! — она одарила его слегка нервной улыбкой и потянула сестру за собой.       Кира, конечно, позволила увести себя, но на прощание бросила на Андрея долгий, многообещающий взгляд…       Отсалютовав ей очередным бокалом виски, Жданов намеревался продолжить мучительное наблюдение, но, отыскав пару взглядом, с удивлением подметил, как Лукас сделал неуловимое движение, будто извиняясь перед Катей за прерванный разговор, отошел от неё на полшага и легко опустился на банкетку. Катерина же, бережно подняв подол платья, отступила вглубь зала и заняла место у окна.       И тут же, словно по волшебству, фоновый джаз смолк, уступая место абсолютной тишине, которую вскоре нарушили хрустальные звуки рояля. Пальцы пианиста коснулись клавиш, и чистые, переливающиеся арпеджио без предупреждения наполнили затаившуюся гостиную, мгновенно приковав к себе всеобщее внимание.       Сердце Андрея сделало болезненный кульбит. Ему показалось — нет, он был почти уверен — что эта музыка, внезапно возникшая посреди светской вечеринки, звучит только для неё — для Кати. Словно Лукас начал импровизированную игру именно с этой мелодии, выбирая её как личное послание, как безмолвное посвящение изысканной женственности, подсвеченной медовым светом угасающего заката.       Виски в руке показался вдруг обжигающе ледяным, чужеродным. Андрей медленно, словно боялся нарушить всеобщий восторг, опустил стакан на стойку бара, так и не сделав больше ни глотка. Он заставил себя не смотреть на пианиста, его взгляд был прикован к Кате. Она стояла неподвижно, слегка склонив голову, прислушиваясь к нотам всем своим существом. На лице застыло выражение тихой, почти благоговейной сосредоточенности. Лёгкий румянец не сходил с её щёк, но улыбка стала иной — чуть заметной, обращённой внутрь себя, будто она узнавала в этой музыке что-то давно забытое, глубинное, важное…       Именно её погружённость во многовековой шедевр ударила по Андрею сильнее любого прикосновения Лукаса к её руке. Он видел, как замерли другие гости, как окончательно стихли разговоры, как всё пространство гостиной подчинилось этим чистым волнам звука.       Но если для остальных это была просто красивая музыка, приятное дополнение к вечеру, то для Андрея эти священные ноты звучали как приговор.       Приговор мечтам и надеждам, которым не суждено было сбыться…