measurements

Чимин просыпается под стук в потолок и скрежет, как будто птица забилась между кирпичей, истерично бьется крыльями и приглушенно пищит. Утро невероятное, несмотря на то что вслед за остановившимся скрежетом идут истеричные крики детей с улицы. Свет пробивается сквозь жалюзи и расчерчивает потолок мягкими ровными линиями, слегка покачивающимися, когда в окно дует теплый ветер. Пахнет сладко — деревья уже начали цвести, и немного пылью — давно не было дождя. Чимин потягивается и полно вдыхает, словно пытаясь впитать этот свет, этот день, эту весну глубоко в себя и оставить там на сохранение. Когда воздуха начинает не хватать, он очень медленно дышит сквозь зубы, чтобы ни миллилитра не вытекло этого мягкого, тихого запаха солнца и покоя. Он успевает сделать десяток таких медленных вдохов и выдохов, когда солнце перестает светить в окно и воздух становится ощутимо прохладнее. Чимин решает, что нужно вставать, и уже опускает ноги на холодный деревянный пол, но оказывается утянутым обратно в тепло. В макушку упирается теплое дыхание, в солнечное сплетение — чужие руки (то есть, конечно же, никакие не чужие, а те, что роднее своих), а в голову — мысль, что надо бы впитаться в тело сзади. Без пояснений и уточнений, ну, разве что, с синонимами: въесться, вобраться, поглотиться, если угодно, абсорбироваться. Дыхание Тэхена рядом с ним выравнивается, тело прошибает пара судорог, как всегда с ним происходит перед тем, как провалиться в сон, а потом он обмякает, уже не сжимая так крепко руки вокруг чиминьего тела. Вдруг снова начинает светить солнце, и Чимин озвучивает это шепотом, с немного упоенным придыханием. — Солнце никогда не перестает светить, глупый, оно даже после смерти будет сиять, — хриплый голос доносится сзади и прерывается на зевок, — газопылевым облаком, да. — Ты никогда не убираешь свою коробочку с романтично-космической информацией в дальний угол памяти, да? — спрашивает Чимин нежно и вдумчиво. — А ты никогда не перестаешь мыслить образно. Это не коробочка, а подвал. Там гиковские постеры развешаны и моделька солнечной системы под потолком, — голос мечтательно хмыкает, а его владелец откидывает голову и смотрит на потолок. — Надо купить папье-маше и сделать сюда такую. Чимин молчит и наблюдает за тем, как Тэхен перебирает своими длинными ровными пальцами в солнечных лучах. Он говорит: «У нас будет дом с таким подвалом, ага?». Говорит: «И чердак тоже будет, для всех твоих жутких метафоричных книжек». И еще: «Там будут занавески, а не эти дурацкие жалюзи». И уже тише: «А то мы как в офисе». Чимин смотрит на его лицо, глубоко задумавшееся, и думает, что такое лицо можно только созерцать, в уме выделяя это «созерцать» курсивом и жирным шрифтом. Он осторожно поднимается, надевает теплые носки и идет в ванную. Сзади доносится: — Ты на работу? — Да, знаешь, время уже… И его во второй раз затаскивают на кровать, теперь придавливая своим весом и смотря прямо в глаза до спертого дыхания. — Эй. Рассказать тебе что-то? — и Тэхен проходится губами по губам, носом к носу. — Если опять… Ох… — тело на нем проезжается вперед-назад, задевая бедрами бедра, вышибая все мысли. — Если опять про космос, уволь… Нет-нет, подожди, вернись, эй, иди сюда, пожалуйста, пожалуйста… Тэхен наваливается снова, мокро облизывая шею, забираясь сухими руками под футболку и гладя хрупкие ребра. Чимин громко дышит, игнорируя щекотные ощущения, и надсадно всхлипывает в ответ на опустившуюся к низу живота тэхенову руку. Но она вдруг замирает. — Это не про космос. Ты в курсе, что время — это иллюзия? — О боже, мне стоит уже пойти на работу… — произносит устало и обреченно, — да что такое, Тэхен, вернись на место! — Чимин раздраженно оборачивается на в мгновение скатившееся с него тело и тянет его обратно на себя. — Я иногда забываю, какой ты сильный, — в голосе восторг, пальцы нежно заправляют волосы за уши, восторженные глаза встречаются с яростными. — Ты будешь меня слушать? — Буду, только не останавливайся, не отходи, не замолкай. Или я уйду. — Ладно, — Тэхен резко поднимает чужую футболку к самой шее и прочувственно кусает ключицу. Чимин ахает и тянет его за волосы к лицу, секунду смотрит в глаза и целует наотмашь, сразу языком в рот, чуть не грызя не свои губы от отчаяния. Потом отталкивает от себя и наблюдает результат. Результат на лицо, то есть на лице, то есть зрачки расширенные и одурелый взгляд. Чимин толкает его за плечи вниз и надеется… — Люди придумали время, чтобы не было хаоса, чтобы не сойти с ума… Зря Чимин надеется. …По факту, даже самые точные в мире атомные часы не измеряют время как таковое, они фиксируют электрические импульсы и частоту их возникновения, и по ним отмеряют время. Ой, — Чимин берет его за горло и сжимает нежно-нежно, но очень сильно, так что у Тэхена уже должны бы рассыпаться все слова на эти самые атомы, на частицы — Чимин не знает, ни малейшего понятия не имеет. Он просто хочет лицо этого недоделанного лектора у себя между ног и прямо сейчас. — Если ты сейчас же не… — и его перебивают руки, вдруг оказывающиеся везде, размноженные и быстрые, ласкающие голову, шею, нежные бока, твердый член. Чимин начинает таять и ускользать сквозь пробелы в жалюзи, сквозь решетку вытяжки, через трещины в стенах. Под монотонный голос, вещающий: — То есть время — всего лишь измеренный результат глобальных изменений в мире. Или даже не совсем глобальных, понимаешь? — Тэхен одной рукой продолжает надрачивать Чимину, а второй стягивает с себя боксеры с маленькими энтерпрайзами и тянется под кровать за смазкой. — Твои любимые дельфиниумы зацветают не на конец июня, а именно тогда, когда все органические процессы пройдены и развитие завершено. Чимин в отрыве от реальности наблюдает за заведенным за спину руками Тэхена, за его искривленным сосредоточенным лицом, все еще слишком красивом, чтобы быть правдой. За тем, как красиво он гнется, пока двигается на своих пальцах вверх и вниз, откидывая голову и отдаваясь, наверное, насовсем, своим мыслям о взорванных и взрывающихся звездах, о коллапсе Вселенной, о своей бесконечной маленькости по сравнению с ней. — Ты знаешь, даже каждое наше действие, — говорит он на выдохе, насаживаясь на Чимина, притираясь задницей вплотную и резко поднимаясь почти до конца. — Каждое наше действие измеряется его результатом и нашей скоростью. Время вторично. Он смотрит Чимину в глаза, а тому становится страшно. Потому что Тэхен крупно дрожит и непрерывно облизывает губы, осторожно и тихо постанывая, задыхаясь. Он кладет ладони Чимину на грудь и увлажняется взглядом, или даже всем телом, двигаясь быстрее, царапая Чимина легко-легко, и как мантру дошептывает ему в губы: — Посмотри, ты сейчас кончишь, и это будет зависеть не от времени, а от того, что твои нервные окончания простимулированы до той грани, за которой находится оргазм. Прошло минут двадцать, но ты о них даже не думал. Ты думал обо мне, и это правильно. И я думал о тебе, потому что ты важнее времени. Ты, по крайней мере, существуешь, хоть и кажешься время от времени моим горячечным сном. И он утыкается в чужое плечо и с каким-то дурным рыданием кончает. Чимин одну секунду думает над тем, что Тэхен в его глазах больше любой Вселенной, а потом переворачивает его, размазанного, и добивает себя в три толчка, выходя и добавляя к сперме на животе Тэхена еще и свою собственную. Проходит несколько затяжных мгновений, наполненных выравнивающимся дыханием, когда Чимин поднимает тяжелый взгляд. — Я на работу опоздал. — Ты совсем ничего не понял, да? — Я все понял. Время — условность, есть только пространство и его изменения. Но из-за этой условности я потеряю работу, и не будет нам никакого подвала с гиковскими постерами. — Я ценю твою заботу… — Эй, я хочу себе чердак вообще-то. — …но сегодня воскресенье.