жара

— Ёбаный блять в рот, — почти спокойно говорит Арсений, после того, как сметает со стола стопку аккуратно разбитых по категориям отчётов, когда белые листы, исчерченные графиками и диаграммами, опадают на пол, подобно лепесткам на свадебной церемонии. — Твою же мать, блять. Белая рубашка тонкого хлопка высочайшего качества противно липнет к спине между лопаток, и щекотная капелька пота стекает по впадине позвоночника на напряжённой пояснице, от чего Арсений вздрагивает и сутулится, чтобы ткань рубашки прижалась к коже, впитывая в себя эту отвратительно щекотную липкость. Лёгкие очки в тонкой оправе отвратительно ощутимо давят на переносицу. И страшно хочется их сорвать. Ебаное лето, ебаная духота, ебаный четверг и ебаный конец месяца со всеми этими отчётами, заказами и прочей напрягающей ерундой. Сейчас, неожиданно позволившему себе неконтролируемую вспышку, и моментально остывшему Арсению делается как-то не по себе, до мурашек, и он грустно думает о том, что вся огромная работа, которую он выполняет, к которой принуждает свою немаленькую команду — совершенно бесполезная глупость, о которой никто не вспомнит не то, что через сто лет, — даже через пару месяцев после краха компании, если тот вздумает произойти. О том думает, что тратит свою жизнь чёрт те на что, и — сказать стыдно — даже не вспомнить, когда в последний раз книжку прочитал от начала до конца. Ни смысла в этой работе, ни радости, ни перспектив — одна нервотрёпка. Ещё и жара эта отвратительная, мать её, эта несовместимая с жизнью духотища, от которой преет не только кожа под одеждой, но и, кажется — мозг под ненадёжной хрупкой черепной коробкой. Никакие кондиционеры не помогают, ей-богу. Главная головная боль а.к.а главная проблема а.к.а нервотрёпка а.к.а «нахуй я тебя на работу вообще взял, мать твою?», кажется, не дышит вовсе и смотрит глазами настолько огромными, что сам Добби позавидовал бы. — Ар… Арсений Сергеевич?.. П…Простите, я всё переделаю, честное слово, вот прямо к вечеру переделаю, вы только скажите, что не так? Я всё раз двадцать перепроверил… В низком густом голосе звучит слезливая хрипотца, но совесть не спешит колоть измученное духотой сердце, потому что Арсений никогда не позволял себе ни малейшей грубости не то, чтобы в адрес подчинённых, а вообще, казалось, никогда. Но только что он снёс всё со своего стола одним мощным рывком, выматерился вслух, и теперь смотрит на притихшего помощника так, словно готов, без шуток, с размаху вмазать по его хорошенькой напуганной морде кулаком. Кое-как Арсений берет себя в руки, медленно выдохнув и потерев переносицу под очками, но голос его всё равно противно звенит от напряжения, когда он говорит, сложив руки на столе и сцепив пальцы в нервный напряженный замок: — Позвольте узнать, Антон, уверены ли вы в том, что все предоставленные бумаги составлены в полном соответствии с требованиями? — Да… да, я перепроверял, и я очень внимательно… Арсений перебивает его резким кивком головы, и Антон затыкается, чем ещё больше бесит. — Понять не могу, как вы могли успеть провести такую тщательную работу, если всё время заняты флиртом с моей секретаршей, перекурами и болтовнёй с коллегами. Поверьте, я наблюдал за вами, чтобы не быть голословным в своих обвинениях. Арсений смотрит жадно и пристально, буквально упиваясь переменами в подвижном лице: тонкие светлые брови подлетают вверх, нос чуть морщится, губы поджимаются, а торчащие уши вспышкой краснеют, выдавая смущение и явную обиду хозяина. — Я не флиртую с вашей секретаршей, — Антон, видимо, выбирает самое обидное из услышанного, и шумно выдыхает через нос, подыскивая доказательства. — Она мне даже не нравится! И на перекур я выходил всего один раз, перед обедом. — Вот как? — Именно так. Очередная волна непривычной, незнакомой, острой и душной ярости поднимается изнутри с головокружительной скоростью и забивает горло, мешая нормальному вдоху. — Значит, я несправедлив к вам, Антон? И вы добросовестно выполняете свои обязанности? И, для начала, мне бы стоило хотя бы просмотреть ваши отчеты? Антон хлопает глазами, явно силясь понять, насколько самоубийственно будет согласиться сейчас, ведь начальник явно имеет в виду обратное, но вся ситуация настолько неожиданна и несправедлива, что он гордо вздергивает смешной мультяшный нос и расправляет широкие плечи: — Думаю, это было бы честно. Арсений чувствует, что уже на грани, и осознание того, что Антон прав, а он сам ведет себя, как чертова истеричка, вовсе не добавляет душевного равновесия. Приходится потратить несколько бесконечно долгих секунд на глубокое дыхание и призвать всё своё здравомыслие, с которым что-то как-то, мягко говоря, не очень, совсем не очень. — О, в таком случае, — голос всё ещё звенит, и вся ситуация всё более очевидно мерзкая, но остановиться просто не получается, хоть и ясно, как белый день, что стратегия эта — заведомо проигрышная. — В таком случае, я обязательно ознакомлюсь. Прямо сейчас. Арсений никогда не был тварью, и подчинённые всегда отзывались о нём с теплом и благодарностью за адекватность, и он сам всегда это ценил, но сейчас он смотрит на Антона, приподняв тёмную бровь, а потом переводит взгляд на разметанные по полу листы, и выжидательно хмыкает. Антон смотрит на него, кажется, в абсолютном неверии, потому что вырисовывающаяся перспектива — это уже даже больше, чем «слишком», вот что. Зарплата в фирме, конечно, очень даже, особенно, если учесть небольшой стаж и почти юный возраст недавно назначенного помощника, но вот такое унижение, это прямо вот перебор. Немая сцена затягивается, и Антон, мысленно сматерившись так, как Арсению и не снилось, наклоняется и принимается поднимать плоды своих трудов. Один юркий листок оказывается под столом хозяина просторного кабинета, и Антону, пылающему уже не только ушами, приходится, скрепя сердце, опуститься на колени, чтобы его достать. Арсений наблюдает развернувшуюся перед ним эпическую картину — бежевые брюки слишком узки, к тому же, широкий черный ремень оказывается слишком низко, и, если бы не заправленная рубашка, шанс ознакомиться с цветом нижнего белья несчастной жертвы начальственных истерик был бы слишком велик. Прийти в себя получается неожиданно резко, словно по щелчку переключателя, и Арсений, вдруг словно со стороны увидевший всё это мракобесие, тихо стонет. Антон от этого звука вздрагивает и чуть не бьётся головой об угол стола, слишком резко обернувшись, и в обычно светло-зеленых его глазах сейчас плещется столько злости и обиды, что Арсению становится физически плохо. — Антон… Антон, простите. Идите, пожалуйста, я сам всё соберу. И себя соберу, соберусь, и смогу нормально извиниться. Вы пока подумайте, как я могу это всё вам компенсировать… Наверное, к тому, как часто растерянно Антон моргает, если не может понять, как реагировать, Арсений не привыкнет никогда. И сейчас от этого, конечно, ничуть не проще справиться с осознанием собственного фиаско. Антон кладёт уже собранные листы на стол сорвавшегося с цепи начальника и стремительно выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь, хотя, по-хорошему, должен бы шваркнуть ею, и уволиться, не дожидаясь дальнейших переговоров. Арсений аккуратно собирает отчеты, раскладывает листы по порядку и аккуратной стопкой кладёт на стол, садится в удобное кресло, и целую минуту прислушивается к противным ощущениям на липкой от пота спине. Эта духота кого хочешь с ума сведет, вот что. Духота — конечно, всё дело в ней. Не в узких же бежевых брюках, честное слово. Просматривать документы внимательно нет смысла — Антон действительно очень добросовестно работает, и придраться будет не к чему. А если и найдется какая неточность — ничего, Арсений сам внесёт все правки, не сломается. Очень хочется отправиться домой, выпить и, пожалуй, хорошенечко вздрочнуть, чтобы успокоить натянутые до предела нервы. Но домой сейчас нельзя, и оставлять всё, как есть, нельзя, поэтому он только тяжело вздыхает и вызывает секретаршу. — Лен, пожалуйста, сделай мне очень крепкого кофе… — Коньяк добавить? На работе Арсений никогда не пьёт, и ждёт того же от своих сотрудников, но сейчас ему слишком необходима хотя бы крохотная доза релаксанта, поэтому он только кивает, потирая виски, буквально незаменимой в своей интуиции девушке, и кисло улыбается. — И минут через десять попроси Шастуна ко мне зайти. Если он не захочет — ты же поймёшь это — то скажи, что я очень его прошу. Именно прошу, ладно? Девушка никак не комментирует, хотя явно удивляется такому странному поведению начальства. Когда рядом со злосчастными отчетами появляется чашка черного кофе с отчетливым алкогольным запахом, Арсений тяжко вздыхает и делает несколько больших глотков: невкусно, горько, горячо. Но мысли немного прочищает. Впрочем, думать о причинах своего омерзительного поведения он будет позже — сейчас куда важнее нащупать путь, по которому можно будет дойти хоть до какого-то примирения с Антоном. Потому что он — ценный сотрудник, безусловно, хотя, в первую очередь — он просто невиновный человек, попавший под горячую руку. И да, у него просто охренеть какое… всё. Весь он — охренеть какой, пиши «пропало», честное слово, хоть Арсений и пытается закрывать на это глаза, ежедневно напоминает себе об исключительно рабочих отношениях, да хотя бы потому, что Антон всё-таки с секретаршей флиртует, постоянно. И вообще с каждой девушкой, появляющейся в зоне досягаемости. «Пиши пропало» осторожно входит в кабинет без стука, но не подходит к столу, и смотрит со смесью всё ещё не угасшей, почти детской, очень личной обиды и вызывающей готовности быть посланным на хуй и жарко послать в ответ. Арсений откровенно грустит, потому что на белоснежной рубашке с неряшливо закатанными рукавами сейчас нет бейджика с именем и должностью. — Антон… — Арсений говорит тихо, не скрывая чувства вины, и жестом приглашает сесть напротив. Впрочем, Антон отрицательно качает головой, остается стоять, где стоял. — Что ж, вы правы… Послушайте, Антон, пожалуйста: у меня совершенно нет никаких оправданий своему мерзкому поведению, и вы в праве не обращать внимания на мои попытки извиниться. Конечно, вам плевать, и вы снова правы, но… Наверное, я ужасно устал, нервы сдают. Впрочем, я всё равно не имел ни малейшего права срываться на вас. Отчет безукоризненно выполнен, в нём куда больше данных, чем я просил, и это, безусловно, вызывает моё восхищение. Услышав это, Антон непередаваемо фыркает, но в уголках его рта мелькает маленькая самодовольная улыбка, и взгляд делается гордым. Но, Арсений не обольщается. — Конечно же, вы получите хорошую премию и неделю отпуска за счёт компании. Я понимаю, что этого мало, но я хочу хоть как-то загладить вину перед вами. Вообще-то, Антон в явном шоке: и от резкой перемены в настроении, и от факта таких активных извинений. Наверное, и он привык к мысли, что начальник имеет право на любое самодурство, и всё ему с рук сойдёт. А тут такие реверансы. — Арсений Сергеевич, — тихо говорит он, проморгавшись. — Нет. Это будет не честно, ведь другие тоже хорошо работают, но не получают таких бонусов. От премии отказываться мне бы не хотелось, но я всё же откажусь. Ненавижу несправедливость, знаете ли. — Я был к вам справедлив сегодня? — Нет… нет, не были. Но и сейчас тоже. Арсений невольно вздрагивает, потому что Антон смотрит прямо ему в глаза, и почему-то от этого горячего взгляда, больше подошедшего бы, например, Жанне, идущей на костер, или Алексею, отправившемуся в тюрьму прямиком из аэропорта… но никак не юному лопоухому парню, едва ставшему взрослым, да и то — только по паспорту, делается зябко. Да, на уступки идти этот длинный обладатель слишком узких бежевых брюк явно не намерен: Арсений тяжко вздыхает. — Хорошо, я выпишу премии всем, кто работал над составлением этого пакета документов. Это, по-вашему, будет достаточно справедливо? Антон милостиво кивает, и улыбка его делается чуточку шире. — Но отпуск вы всё равно получите, когда захотите. И… Антон, пожалуйста, простите меня. Я обещаю, что это больше не повторится, никогда, ни при каких обстоятельствах. — Ладно, — через небольшую паузу решает он, и твердо кивает. — Окей, со всеми бывает, Арсений Сергеевич. Забыли. Как у него всё просто! Арсений диву дается, честное слово. Хотя, быть может, Антон просто не желает тратить себя на лишний негатив. В конце концов, Арсений ему фактически никто, чтобы задеть по-настоящему. И это, безусловно, очень хорошо и очень честно, но Арсению всё равно исподволь делается грустно от этих мыслей. Смешивать работу и личное отношение, как минимум — просто непрофессионально. И очень, очень глупо. — Я надеюсь, что вы не захотите разорвать контракт с фирмой? — Арсений тоже смотрит прямо в глаза, поверх всё же чуть съехавших по липкой переносице очков. Антон явно рефлекторным жестом поправляет чёлку, прочесав её пальцами, и медлит с ответом, на самом деле медлит, словно никак не может выбрать приоритет. — Я буду лапочкой, — говорит одуревшее от духоты и совершенно незнакомое существо изнутри Арсения, чем вводит в ступор обоих находящихся в кабинете. Кондиционеры окончательно перестают справляться с охлаждением воздуха. — Чё? — моментально растеряв всю офисную цивилизованность, спрашивает Антон, и разве что пальцем у виска не крутит, хотя явно хотел бы. Арсений всё же снимает ужасно мешающие очки, кладёт их на стол, и, с почти эротическим наслаждением, трёт глаза. — Я от духоты совсем ёбнутый, честно слово, Антон. — Вы когда в отпуске в последний раз были? Антон спрашивает это почти мирно, почти участливо, но напряжённый и порядком смущённый своих незапланированных откровений Арсений вдруг отчётливо разбирает истинный смысл вопроса: «ты когда трахался нормально в последний раз?». Именно так, на «ты». — Давно, действительно очень давно, больше двух лет назад, — Арсений отвечает на произнесённый вслух вопрос, отгоняя мысли о подтексте. — Ёпта… Ой, в смысле, извините, вырвалось… Но вы б это, отдохнули бы, а то, знаете, так и коня двинуть не долго. — Вы останетесь в штате? — Останусь, я ж не девчонка, чтобы обижаться на всякое. Но только если вы на самом деле премию всем дадите. — Честное слово. Антон неловко мнётся в дверях, потому что, вроде как, разговор окончен и перемирие достигнуто, а Арсений изнемогает от духоты, поэтому не сразу соображает, что можно попрощаться. — Можете идти, Антон. И спасибо вам за понимание. Ещё раз — извините. — Проехали. Ладно, до свидания. Антон выходит, и Арсений тяжело роняет голову на столешницу. Наверное, и правда нужно по-настоящему отдохнуть, и начать стоит прямо сейчас. Немного помедлив, он берёт со спинки кресла приталенный тёмно-синий пиджак, достаёт из ящика стола ключи от машины, и выходит из кабинета. — Лен, я поеду, ладно? Что-то устал, сил никаких нет. Если кто будет искать, скажи, что я временно умер, до завтрашнего утра. Я тебе вышлю список фамилий на премии, перечисли, пожалуйста, сегодня, напиши «за успешную сдачу проекта». — У вас сегодня встреча в шесть… — Ох, ты бы знала, как мне похуй… Перенеси, будь другом. Или вызови Диму, пусть он решает вопросы. Просто уладь это как-нибудь, я и тебе премию выпишу, честное слово. Вообще-то, к расточительству Арсений совсем не склонен, но хоть и угасшее, но вовсе не пропавшее чувство вины толкает на необоснованную щедрость. На улице немногим больше двадцати градусов тепла, и ветерок треплет аккуратно подстриженные кусты у входа в стеклянную высотку, но Арсению кажется, что он оказался, как минимум, посреди Сахары в полдень: дышать нечем, рубашка под накинутым на плечи пиджаком липнет к спине, волосы на висках склеиваются и неприятно щекочут кожу. В голове даже проскальзывает блаженная мысль, больше похожая на страстную мечту, о гриппе, или хотя бы ОРВИ, но старательно поддерживаемый иммунитет показывает этим перспективам непримиримый фак. Дома Арсений включает кондиционер на восемнадцать градусов и сразу идёт в душ, неаккуратно запихав всю одежду в пакет для прачки, включает холодную воду, и она, как ему кажется, шипит, попадая на раскалённую кожу. Тело постепенно расслабляется, и от этого ослабевают и защитные механизмы в голове, позволяющие игнорировать слишком неуместные, ненужные, в чём-то даже опасные мысли. Постепенно всё более неотвратимо крепнет осознание того, что причины сегодняшней вспышки очевидны, как белый день, равно как и истинные причины мерзкого, пошлого, отвратительного желания заставить Антона самостоятельно собирать разбросанные по полу листы отчёта. — Ты же, мудак, просто хотел попялиться на его задницу, грёбаный придурок, — сам себе говорит Арсений, и тут же подставляет лицо под прохладную воду, потому что из глубины груди опять поднимается волна бешенства. Не из груди. И не бешенства. Предание старо, как мир, и что может быть банальнее и хуже: запасть на подчинённого, на подчинённого натурала, соблазнительного и трогательного до чёртиков? Ни-че-го. Кое-как справившись со своими чувствами, Арсений выходит из ванной и блаженно стонет, когда остуженный кондиционером воздух ласково лижет влажную кожу, покрывая её мурашками. Постояв так несколько минут, Арсений натягивает домашние штаны и идёт на кухню, чтобы найти хоть что-нибудь съедобное. В холодильнике обнаруживается лазанья в вакуумной упаковке, и, - хоть мяса в ней куда меньше, чем проклятого шпината, так полезного для здоровья, но тошнотворного на вкус, — он ест её прямо из чёрного контейнера, не разогревая. Гадость страшная, но сегодня нет настроения на гастрономические изыски, вполне хватает банального утоления голода. Арсений ставит телефон на режим «в самолёте» и, налив себе красного кислого вина в объёмный бокал почти до краёв, устраивается на диване перед телеком, включенным на рандомный канал. Отдых, конечно, так себе, кто бы спорил, но на какие-нибудь Мальдивы нужно выкроить, как минимум, дней десять, а это пока что кажется непозволительной роскошью, и приходится довольствоваться тем, что есть. Когда бокал наполовину пустеет, Арсений окончательно перестаёт следить за сюжетом безымянного фильма, и сам не замечает, как позволяет себе утонуть в мыслях. Чёрт побери, ну хоть когда-нибудь он может позволить себе небольшую слабость? То-то и оно. Антон, конечно — это просто выноси святых. Хорошенький, смешливый, лёгкий… Разве что, слишком длинный, но, если приложить немного фантазии, и это можно обернуть в достоинство. Впрочем, приложить было бы достаточно самого Антона, к любой горизонтальной поверхности, да хоть к собственному столу в кабинете на сорок втором этаже высотки в Сити. В своих фантазиях, плавно сменивших просто мысли, Арсений не спешит, не торопится, смакуя удовольствие хотя бы так: воображает, как Антон, в этой своей рубашке с не по уставу подкатанными выше локтя рукавами, смотрит на него с той улыбкой, которая, обычно, достаётся хорошеньким девочкам — кокетливой, звонкой, многообещающей. Как хриплый его от духоты… нет-нет, от предвкушения хриплый голос выдыхает «Арсений Сергеевич» с лёгким вопросом на конце, как его ломкие, длинные, изящные пальцы с аккуратными округлыми ногтями прихватывают хрусткий воротничок рубашки, и крохотная верхняя пуговица, повинуясь им, выскальзывает из петельки. Потом вторая, и даже третья, чтобы Арсений мог рассмотреть длинную шею и пленительную ямочку между ключиц. «Вы, — говорит Антон, прижмуриваясь на рвущееся через панорамные окна солнце, — что-то хотели?», и Арсений не торопится, обходя свой стол и садясь на его край у кресла для посетителей, прежде, чем спокойно ответить «тебя». Антон на это, конечно же, улыбается, уже не скрывая того, что ответ ему приятен и именно на что-то в этом роде он и рассчитывал, и делает несколько медленных шагов, медленных вовсе не от неуверенности, но лишь потому, что им обоим некуда торопиться: секретарша знает, что шефа никак нельзя беспокоить, если в его кабинете появляется Шастун. «Иди сюда», — мысленно говорит Арсений своему видению, и, когда расстояние между ними сокращается до пары десятков сантиметров, протягивает руку, чтобы пальцами мягко взять за подбородок и привлечь к себе. В кабинете слишком жарко для длинных разговоров, а середина рабочего дня вынуждает вести себя потише, потому что со звукоизоляцией в офисе так себе. Арсений представляет, как сладко, уже знакомо и умело целует податливые горячие губы с привкусом табачного дыма, как Антон открывает рот шире, пропуская юркий и жадный язык. Да, поцелуи каждый раз занимают очень много времени, больше, быть может, чем всё остальное, хотя бы потому, что Антон обожает целоваться и делает это мастерски. А ещё — потому, что между ними не офисная интрижка, в которой трахает тот, кто платит, а настоящие отношения, полные сумасбродной, горячей, юношеской романтики, да. И можно всласть упиваться друг другом в нерабочее время, но иногда они тоскуют друг по другу слишком сильно, чтобы дождаться вечера. Пьянящая похлеще любого вина фантазия с потемневшими зелёными глазами смотрит на Арсения, чуть отстранившись, кладёт узкие длиннопалые ладони на его бёдра и ведёт вверх, до самого напряжённого паха, хитро, многозначительно улыбаясь зацелованными губами. Арсений, — одуревший, шальной, расплавленный — зовёт его по имени, и собственный голос в фантазии звучит умоляюще и сладко. Когда Антон, в этих своих чёртовых бежевых брюках, сидящих слишком низко на стройных бёдрах, медленно опускается на колени, Арсений отпускает себя окончательно и просовывает руку под резинку домашних штанов. Потому что терпеть просто невозможно. Отказать себе в такой крохотной секретной слабости — это выше его сил. Антон в его воображении ловко вжикает молнией на строгих классических брюках, расправившись с ремнём, и горячо, обжигающе нагло смотрит прямо в глаза снизу вверх, когда умело берёт в рот. Собственный кулак, это, конечно, совсем не то, но пылкое воображение сглаживает эту нестыковку желаемого и действительного: Арсений в деталях и пугающе живо представляет себе ощущения от влажного языка и горячих губ, двигая рукой так быстро и даже яростно, что правое плечо вскоре начинает ныть от напряжения. Он кончает в собственную ладонь, тихо рыкнув, и долго-долго смотрит на белёсые капли между пальцев. Легче не становится ничуть. Потом он, так же подробно и неторопливо, представляет, как снял бы эти проклятые брюки одним требовательным рывком, устроив причину собственного безумия щекой на стопке отчётов, лежащих на широком столе, и только шептал бы в раскалённое ухо «тише-тише-тише-тише, ты же не хочешь, чтобы весь офис знал?». Но офис знал бы и так, чёрт побери, все — до последнего клерка. Но никто не посмел бы и слова сказать, потому что Арсений Сергеевич — такой крутой начальник. К третьему оргазму правое плечо уже откровенно болит, но Арсению неожиданно очень нравится это ощущение. Кое-как собрав жалкие остатки сил, он поднимается на негнущиеся ноги, чтобы отправить перепачканные штаны в стирку и найти новые, наливает себе ещё вина, и долго слепо смотрит в кухонное окно на далёкие фары машин, заполонивших проспект красными и жёлтыми огнями фар. Угораздило же, честное слово. Спит Арсений в эту ночь неожиданно крепко, и даже пропускает первые три сигнала будильника. Потом вскакивает, торопливо принимает душ, не тратит время на завтрак, и мучительно нервничает, встав в ожидаемую утреннюю пробку. Включает телефон и, с трудом давя раздражение, прочитывает сообщения и письма, коих за вечер и ночь набралось столько, словно он, как минимум, неделю где-то пропадал. В офис он опаздывает впервые в жизни, на целых полчаса. — Каковы масштабы катастрофы? — Вместо приветствия, спрашивает он у бодрой хорошенькой секретарши, на ходу снимая пиджак и падая в своё рабочее кресло. — Терпимые, — отвечает незаменимая Лена, просматривая записи в своём планшете. — Павел Алексеевич был раздосадован отменой встречи, но Дмитрий Темурович это уже уладил. По контракту с транспортниками мы должны перевести два миллиона, я не стала это делать без вашего подтверждения. Зато, пришли выплаты за майский проект, я перевела деньги на счёт компании. — Ты бесценна, дорогая, клянусь. Давай, что там надо подписать? Пока Арсений просматривает свежие бумаги и ставит подписи, девушка удаляется, чтобы сделать большую чашку чёрного кофе с корицей. Его запах словно воскрешает из мёртвых, и уже через пару глотков Арсений чувствует себя человеком, а не антропоморфным сгустком нереализованного желания, у которого, ко всем радостям в придачу, ещё и похмелье. — Вы кстати, не выслали мне список на премии. — Чёрт, совсем забыл. Распечатай мне список всех, кто участвовал в крайнем проекте, с кратким описанием функционала. И себя впиши, обязательно. Рабочая суета втягивает полностью, и Арсений в глубине души этому ужасно рад, потому что логистика, цифры и графики — это куда приятнее и безопаснее для сознания, чем Антон Андреевич Шастун в его обтягивающих самую красивую в мире задницу брюках. Премии он выписывает довольно щедрые, зазнобе своей, вопреки его же требованиям, увеличивает сумму вдвое, а во время короткого перерыва заказывает шикарный букет на имя своей секретарши. — Ой, Арсений Сергеевич, — девушка заходит в кабинет, сияя улыбкой, через пару часов после обеда. — Спасибо вам огромное, такие цветы красивые! Мои любимые, между прочим! — Надеюсь, твой жених не придёт ко мне домой с ножом. Потому что ты заслуживаешь куда больше, чем этот букет. Девушка смеётся, совершенно окрылённая, и Арсений с лёгкой тоской думает, что с Антоном такой номер ни за что бы не прошёл. Антон. Опять этот ебучий Антон, чтоб его трижды! На столе. И на кресле. И дома. И везде вообще. В машине ещё можно. И на отдыхе. И в первой попавшейся подсобке. На полу. На собственной кухне. Чщёрт! — Шастун на месте? — Сейчас, вроде, вышел, но… Вызвать его к вам? — Да, пусть зайдёт, как освободится. Ясное дело, что зеленоглазое проклятье опять хихикает с коллегами в курилке, и, по-хорошему, ему бы выговор сделать, а не деньгами поощрять, но Арсений слаб и немощен перед громадой своих чувств. Ко всему прочему, он же обещал быть лапочкой. Антон заходит в кабинет, распространяя табачное амбре с примесью ментола жвачки, и смотрит на сидящего за своим столом шефа так спокойно, что хочется ему нижнюю губу прокусить до крови. И потом, обязательно, зализать. — Арсений Сергеевич? Здравствуйте. Вы что-то хотели? В кабинете опять делается ужасно душно, настолько сильно, что свежая хрусткая рубашка прилипает к спине, но сейчас Арсений вдруг понимает, что дело не в жаре, не в слабо работающих кондиционерах, а только в его эмоциях. То есть, жарко только ему, как больному. Вот же срань! — Да, — говорит он натянуто спокойно. — Добрый день. Проходите, садитесь, у меня есть для вас дело. Антон подходит к столу и садится в кресло напротив, и всё было бы ничего, да только он, за каким-то чёртом, заинтересованно глядя на шефа, расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке. Каким чудом Арсений не принимается выть в голос — одним богам известно. — Есть один проектик… — Арсений, сам себя не помня от невозможности дышать нормально, обходит стол и садится на его край почти близко к Антону, глядящему на него с лёгким недоумением. — Не такой большой, как предыдущий, но я хотел бы, чтобы вы им занялись. Сами подберите команду, на своё усмотрение. — Но я…. — Вообще-то, — перебивает Арсений, и голос его, кажется, не лишён начальственных ноток, хвала богам, — в вашей должности значится «помощник директора». Директор — это я. Так что помогайте. — Да я же не против, просто обычно вы сами… — А я вам доверяю. Подходит такое объяснение? — Это вы из-за вчерашнего, да? Ещё и денег отвалили, честное слово, словно я, как минимум, город спас. — Это я так ценю вашу работу. Всё, Антош, правда, ну не тяните кота за яйца. Арсений даже не замечает едва изменившейся формы имени в обращении, а вот Антон замечает и, почему-то, вспышкой краснеет. Арсений же берёт со стола папку с документами и протягивает её сидящему в кресле, и пристально наблюдает, как тот принимается за изучение. Лёгкое отвердевание в штанах сейчас, конечно, совершенно не к месту, и Арсений закидывает ногу на ногу, что тоже не ускользает от внимания Антона. — Если у вас получится хоть немного сократить расходы… — Арсений Сергеевич? — Да? — Нет, ничего, — Антон мотает головой и утыкается взглядом в содержимое папки. — Да, я понял, я всё сделаю. Какие сроки? — Через месяц должно быть готово. — Жестковато, но возможно. Классно, будет интересно! То ли этим азартом заразившись, то ли из-за чёртовой жары, но Арсений не спешит отпускать подчинённого, и вставать со своего места не спешит, а только откровенно пялится. Наверное, настолько близко к друг другу они ещё не бывали, а ещё — Антон никогда не смущался в обществе шефа. А сейчас он смущается, откровенно и явно. — Антон? — Да? — У вас есть девушка? Вопрос, безусловно, максимально неуместный, но когда у тебя сердце размером с космос, и сперма вместо мозгов — контролировать себя довольно затруднительно, вот в чём вся штука. Антон вскидывается и смотрит, приподняв одну бровь, и уши его — смешные торчащие уши, трогательные до мурашек — моментально багровеют от прилившей к ним крови. У Арсения в этот момент кровь активно приливает вовсе не к ушам к его ужасу. — А что? Это важно? — Важно, — хрипло говорит Арсений, и ждёт ответа, как вердикта, хотя, если задуматься, ответ этот ничего не даст. — Точнее, мне просто интересно. — Ого. Не думал, что вас может заинтересовать личная жизнь сотрудника. Почему-то Антон на этом моменте наглеет, откидывается в кресле и тоже кладёт ногу на ногу, и в глазах его такие черти принимаются плясать, что Арсений едва заметно сглатывает. И сейчас он поклясться готов, что всё это — откровенный флирт. Кокетство. Впрочем, скорее всего, не имеющее никаких долгосрочных перспектив, конечно. — Нет, — говорит он с какой-то новой, незнакомой, чуть мяукающей интонацией. — Девушки нет. Забегая вперёд, отвечу сразу: парня тоже нет. Уже довольно давно. — Давно нет девушки? Или давно нет парня? — Никого давно нет, — Антон выдыхает такой раскалённый бесстыжий смешок, что Арсению банально хочется убежать куда подальше. Потому что сексуальное нападение карается по закону лишением свободы. — Вы, знаете ли, забираете почти всё моё время и силы. — Оу, — только и выдыхает Арсений. — Мне… так жаль? — Нихрена вам не жаль, Арсений Сергеевич. Но я не жалуюсь. И да, он специально произносит имя начальника, чуть растягивая гласные, так, что тот уже откровенно плывёт. О, сколько ещё можно будет нафантазировать этим же вечером — прощай, правая рука. Берегись, прачка. — Что ж… Ладно, Антон, можете идти. Приступайте к работе. Антон встаёт, забрав папку, но улыбается всё ещё просто возмутительно. — Ну ладно, — тянет он, когда идёт к двери, но за каким-то дьяволом оборачивается, и, коротко проехавшись языком по нижней губе, уже откровенно томно говорит: — Вам бы отдохнуть по-человечески, Арсений Сергеевич. И выходит, мягко прикрыв за собой дверь. Арсений несколько секунд старается сделать вдох, потом встаёт и подходит к жужжащему на шестнадцати градусах кондиционеру вплотную, подставив горящее лицо холодному воздуху. Язычок у Антона розовый-розовый. Выноси святых. На работе сосредоточиться никак не получается, и через полчаса он просит у секретарши кофе и стакан ледяной воды. Немного размышляет, и просит сто грамм коньяка в чистом виде. И, к вящему его ужасу, вместе с напитками девушка приносит целую стопку новых документов на сверку и согласование, от которых никак не отвертеться. — Извините, пожалуйста, — грустно говорит секретарша, — я вижу, что вы очень устали, но инвесторы пишут, что это срочно… — Да я всё понимаю, — Арсений вздыхает, просматривая бумаги, и весь его пыл не то, чтобы улетучивается, но всё же порядком меркнет под гнётом суровой реальности. — Закажи мне чего-нибудь поесть, и можешь идти домой. Только что-то вредное и сытное — я тут явно надолго. — Ребят тоже распускать? — Ну, они мне ничем не помогут. Внизу передай охране, что я сам закрою офис. Планы на фантазии и самоудовлетворение приходится отложить на неопределённый срок, вот что бесит. Впрочем, это и хорошо, потому что сдрочиться насмерть из-за этой сволочи, которой явно плевать, с кем флиртовать — такая себе перспективка. Сомнительная, хоть и соблазнительная чрезвычайно. Арсений затыкает уши новенькими эйрподс и включает Бетховена на полную мощность, отрезая от себя весь внешний и весь внутренний мир. Постепенно он полностью вникает в рабочие моменты, растворяясь в том, где он всесилен и способен решить любые проблемы. Но Антон, сука, всё равно не идёт из головы, никак, ни на мгновение. Арсений зарабатывается до глубокой ночи, очнувшись только после трёх часов, и тоскливо думает о том, что спать ему осталось часа четыре, а нужно ещё доехать до дома и принять душ. Впрочем, если вот так упахиваться и дальше, есть шанс, что правая рука не отсохнет в ближайшем будущем. Иногда Арсений потрясающе наивный. Он едва не засыпает носом в чашку утреннего кофе, не смотря даже на истеричное яркое солнце, палящее через панорамные окна в своём кабинете, дав себе пятнадцать минут на то, чтобы просто позавтракать, раз уж дома на это не хватило времени. Но сонная его безмятежность длится совсем недолго, потому что секретарша, заглянув в дверь, сообщает: — Арсений Сергеевич, к вам тут Шастун с вопросами. — Ёбаный в рот, — тихо-тихо выдыхает Арсений. — За что. Потом прокашливается и разрешает впустить помощника, бодрого и свеженького до тошноты. — Доброе утро, Антон. — Утречко, начальник, — бессовестно улыбается Антон, кажется, забыв о любых приличиях, плюхается в кресло для посетителей и достаёт из принесённой папки несколько листов с распечатанным текстом. — Я тут посоображал кое-чего, хочу знать, что вы об этом думаете. А совсем недавно этот вот ирод бледнел и заикался, пытаясь объяснить, что всю работу выполнил хорошо. И вообще – был хорошим мальчиком, ни на йоту не переходящим границы дозволенного корпоративной этикой. И что теперь с ним сделалось? Что за стремительное преображение из котёнка в сучку, словно прекрасно знающую, чего на самом деле от него хотят? Арсений трёт виски, сняв очки, закрывает глаза на несколько секунд, и, вернув очки на нос, смотрит на Антона, как он надеется, строго. — Антон Андреевич, я вас прошу, застегните пуговицы на вороте рубашки — мы, всё-таки, в офисе. — Да ну что вы такой скучный? Какая разница, что там… — Застегнитесь, Антон Андреевич. Антон, нисколько не расстроившись, первые три пуговицы застёгивает, и смотрит со смешным, ребячливым вызовом, мол, доволен, начальник? Арсений только слабо кивает и вопросительно смотрит на бумаги. — И что у вас там? — О, теперь вы будете такой строгий? — Не понимаю ваших претензий, извините. Я до трёх ночи тут торчал и ужасно не выспался. Вас задевает моё требование выглядеть соответственно месту, где вы находитесь? — А, — Антон изображает на своём подвижном лице озарение, и всплёскивает длиннющими своими руками, руками-крыльями. — Это типа пуш-энд-пулл? — Что? — Что? — Антон, я вас умоляю, давайте к делу? К делу Антон переходит нехотя, и в бумагах у него полный бардак, о чём Арсений говорит почти сразу, но не находит в себе сил рассердиться по-настоящему, только отправляет на доработку. С этими же бумагами, исправленными сикось-накось, Антон заходит ещё пару раз за день, и всякий раз воротничок его рубашки оставляет желать лучшего. — Вот скажите, — на четвёртом визите интересуется Арсений, наконец, кое-как проснувшийся и обретший заново возможность на Антона самозабвенно пялиться. — Вы хотите, чтобы я пожалел о том, что выбрал вас руководителем этого проекта? Или это вы шутите так надо мной? Антон смотрит прямо в глаза, словно ищет в них подсказку в направлении действий, и находит совсем не то, что могло бы помочь продуктивности работы. — Не шучу, Арсений Сергеевич. И не издеваюсь. Я просто… — В таком случае, — Арсений ретируется, потому что Антон нарывается явно, и явно делает это из чистого любопытства или спортивного интереса. — Сделайте, пожалуйста, нормальный план, чтобы я мог хоть что-то в нём понять. Покажете завтра, на сегодня мой рабочий день окончен. Арсению ужасно хочется верить в то, что Антон расстраивается из-за его ухода, что ему не показалось. Но ручаться, конечно, он бы не стал. На следующий день — рука от бессонной ночи ноет уже кроме шуток, и ходить не получается нормально, потому что в фантазиях несчастного Антон вытворял такое, что и вспомнить стыдно — Арсений просит секретаршу не пускать к нему никакого Шастуна, пока она самолично не проверит, что он принёс что-то толковое. Потому что сил уже никаких нет. Впрочем, Антон и не пытается зайти, словно сделал какие-то не самые для Арсения утешительные выводы. Опять получается с головой уйти в работу, настолько, что Арсений даже снимает галстук и закатывает рукава рубашки, чтобы стало хоть немного прохладнее. Он увлекается так сильно, что опять теряет счёт времени, и когда смотрит на часы, те показывают начало первого ночи. От слёз по этому поводу спасает только мысль о том, что завтра — точнее, уже сегодня — суббота, и можно будет спать и дрочить до посинения. Арсений не успевает даже подумать о том, что пора двигаться в сторону дома, потому что в его кабинет — без стука и предупреждения — входит взъерошенный и какой-то напряжённый Антон. — О, вы ещё тут? — И вы ещё тут, Арсений Сергеевич. — Как раз собираюсь домой. — Я вас немного задержу, ладно? Антон смотрит с этой вот гремучей смесью смущения и наглости — Арсений сдаётся моментально, и только кивает. — Хотите обсудить проект? — Не совсем. — А что же? — У меня есть вопрос, который я никак не могу разрешить самостоятельно. Можно спросить? Арсений, повинуясь неоформившемуся порыву, садится на край своего стола, перебирая в руках помятый галстук, и Антон на этот галстук смотрит как-то странно, замерев в паре метров от начальника. — Пожалуй, спросите. — Я вот всё думаю, — Антон звучит так, словно всё его тело напружинено до предела, и от этих интонаций в его голосе воздух в кабинете густеет и нагревается до запредельных температур. — О чём? — Если я предложу вам сделать минет, это будет выглядеть так, словно я отсасываю за премию? Стол, кабинет, высотка, город, мир — всё улетает из-под ног Арсения, который ожидал чего угодно, но не вот этого вот. На щёки плещет жаром, низ живота моментально скручивает. — Что? — Ну, — Антон делает всего один шаг вперёд, и останавливается снова. — Вы же меня хотите, это очевидно. Хотите ведь? И вот стоит он — дьявол дьяволом, а взгляд смущённый, встревоженный. Спорить сейчас было бы правильно, но как-то невозможно. — Хочу, — обречённо выдыхает Арсений, и ткань галстука в его пальцах натягивается до предела. Антон выдыхает, не скрывая облегчения. — Так… как тогда будет выглядеть моё предложение, Арсений Сергеевич? — Зависит от того, чего хотите вы. И что в это предложение — пока не прозвучавшее — вкладываете. За премию? — Нет. Нет, конечно. — Значит, и я не подумаю так. Самые невероятно жаркие и любимые фантазии, как в кино, начинают воплощаться в жизнь: Арсений, сидя на столе, вытягивает вперёд руку и манит к себе. Антон подходит не сразу, и теперь Арсений отчётливо видит, как тот волнуется и переживает, но, вместе с тем, явно не собирается отступать. — И что же с вашим предложением? Звучит это всё, как диалог из сомнительного фильма, но, если честно — плевать, совершенно плевать, потому что Арсений мягко цепляет пальцами за подбородок, и привлекает к себе так близко, что чувствует на губах едва пахнущий табаком выдох. И ни один запах в мире не показался бы в миг опьяневшему Арсению настолько возбуждающим и волнительным. — Если ты не прекратишь мне выкать, — торопливо говорит Антон, горячий до дрожи, когда кладёт узкие длиннопалые ладони на его бёдра, и медленно, с оттяжкой ведёт вверх, к паху, — это будет выглядеть, как мерзкая офисная интрижка. — Прости, — выдыхает Арсений, и целует ровно так, как мечталось: влажно, жарко, глубоко и медленно, вылизывая, наконец, розовый юркий язычок. Антон целуется жадно — без вариантов: он очень любит целоваться, Арсений угадал. — Точно не подумаешь, что я за деньги, или ради карьеры? — Если это не так, то не подумаю, обещаю. Я сейчас вообще думать не очень могу, если честно. — И потом не подумаешь? Точно? Все эти разговоры так выматывают, в шаге от заветной близости. Арсений не отвечает и просто кладёт ладонь на горячий загривок, сразу под непослушными волосами, и мягко, но настойчиво нажимает. Нетерпеливо вжикает молния на его брюках, ремень тихо звякает застёжкой, и Антон поднимает на него взгляд абсолютно пьяных глаз, глядя снизу вверх. Знать, где и на ком он научился вытворять подобное своим языком — Арсений не хочет, потому что все мысли вымывает из опустевшей звенящей головы, когда он сминает в пальцах случайно попавшиеся отчёты и документы, лежащие на столе. Но это не имеет никакого значения, потому что Антон — невероятно разный, контрастный, трогательный и горячий одновременно, — стоит перед ним на коленях, и рот его, это просто нечто. За такой рот и подохнуть не жалко. Хорошо, что в офисе никого нет уже давно, потому что сдержать протяжный стон-рык не получается никак, а после него — и второй, потому что Антон, с разлохмаченными требовательными пальцами волосами, поднимается на ноги и улыбается так победоносно и гордо, что Арсения оторопь берёт. Ни одно слово не приходит на ум, поэтому он просто тянет к себе, чтобы поцеловать снова. Но Антон только смеётся и не даётся, отворачивается, кое-как возвращая чужие брюки в надлежащее состояние. — Ты чего? После такого — целоваться? Не противно? — Не противно. Это же ты. Поцелуй этот длится недолго, потому что Антон тут как бы тоже не железный, и ему хочется так, что стоять трудно, и дышать трудно. — Поехали к тебе, а? — Дотерпишь? — Арсений тоже позволяет себе горячую ухмылку, когда, наконец, кладёт ладони на вожделенную, самую красивую во вселенной задницу. — Хрен его знает. Но я могу попробова… ох, чёрт, Арс! Антону явно нравятся его руки, сильные, но не слишком напористые — у них всё только начинается, и для начала стоит быть осторожным, пока не изучил все желания и самые горячие точки партнёра — уже пробравшиеся под узкие брюки. — Давно хотел, чтобы ты трахнул меня на этом столе. Каждый раз смотрел на него, и… — Я тоже давно этого хотел. И да — Антон стонет просто охренеть, как хорошо, прижатый щекой к стопке своих же документов. Совершенно не стесняясь. И, так же не стесняясь, спокойно разваливается на пассажирском сиденье в машине Арсения, прикуривает, не спросив разрешения — да кто бы был против?! — и сладко, сыто улыбается. — Кстати, Арсений Сергеевич. Вы так похожи на принципиального… Наверняка же не совмещаете личное и рабочее? — Всегда старался так делать. Знаешь ли, получалось. Антон картинно куксится и тяжко вздыхает, скидывая пепел с сигареты в открытое окно. — Ну вот, придётся уволиться… — Я тебе уволюсь. А работать кто будет? Антон смеётся весело и очень искренне, совершенно ребячливо, хотя говорит отнюдь не детские вещи: — И радовать вас на совещаниях, спрятавшись под вашим столом, — и недвусмысленно подносит кулак к приоткрытому рту. — Или наоборот, — Арсений многозначительно пожимает плечами, но быстро берёт себя в руки и продолжает очень серьёзно: — Антон, ты особенный. Настолько особенный, что для тебя я могу сделать исключение из вообще любых правил. И прекрати мне выкать. И нет! Нет, прекрати! Где угодно, но не пока я за рулём! Убить нас обоих решил? — Какой ты скучный, — Антон улыбается самодовольно и по-хулигански. — Но это ничего — несколько месяцев, и я тебя перевоспитаю, начальник. — Дать бы тебе по жопе наглой, да руки заняты. Арсений ворчит, но «несколько месяцев» звучит просто восхитительно — для начала. Для самого-самого начала, потому что Антон и правда особенный. Самый особенный в целом мире. А фантазий у Арсения хватит на несколько лет, если не повторяться и сосредоточиться только на своих, не касаясь омута, в котором черти штабелями. Самые горячие, весёлые, лихие черти, с которыми ещё предстоит познакомиться. И — кто знает? — может, это любовь? OWARI