Большее побеждает лучшее

«Стоит ли этот мир спасения? Космос так безобразен в своей отвратительной манере плодить полчища нечисти. Что, если мы только мешаем? Что, если наши благие намерения мостят дорогу в Ад?» Небесспорные вопросы забивают очередные гвозди в крышку гроба с погребенным телом: то и не живо, и не мертво. Сэм неблаговидно кривит лицо. Осекается. ГГД, Господин Герой Дин, не одобряет, да младший Винчестер и сам все понимает: это не те вопросы, которыми они могут позволить себе задаваться. Сэм охотник: да, объективно, краткие две декады его жизненного пути не задались, если не вышли паршивыми, оставили неизгладимый след, может, пошли на пользу, вероятно, доломали ломаную предначертанного. Это ярмо ему с себя никогда не сбросить. Да он уже и не пытается. Cэм охотник: он смирился, что распять тварь по ее заслугам и свершить казнь — малая часть его непримечательного бытия, привычное зло. Так он отплачивает почившей матери за ее теплое грудное молоко. Так он искупает пороки отца, взрастившего его с братом отлученными от отчего дома. Так он чтит добрую память о Джесс. Канувшей в Лету его солнечной девочке, чье имя до сих пор невольно срывается с уст гнетущими днями, ослепительными ночами. Ох, Джессика… Оно булькает в глотке заливистым смехом: его звон впитывается в трещины прогнивших досок, его эхо грает в тишине очередного прибежища. Нет, он не сходит с ума. Ни за что, никогда. Может только самую малость, когда старший из сиятельной братии — по сию пору светоносный, по сей день светозарный восходит на бренную Землю. Люцифер во плоти являет Сэму свой лик в мясном костюме с чужим лицом. Не так: с ЕЕ лицом. И Винчестер поддается: выжигает на обратной стороне век оттиск ее-его бесстрастного образа, разбирает его по частям и в ужасе захлебывается, когда видит больше положенного — как сиятельный шелк кожи отгнивает, расходится на лоскуты. В одном из них превознесена надменность: она терзается сомнениями — пред ней презренный червь или нечто большее. Другой полнится похотью: каждая его клетка скабрезничает по плоти, каждая линия изнывает от вожделения ее вкусить. Третий тлеет: углей нет, заместо пепелища — геенна. Дьявол дышит, одно его дыхание изумительно в своей обольстительности. Он не говорит, мягко стелет, и патока обличенных мыслеобразов искушает: «Мы одинаковые». В голове Сэма послушно вторит: «Ты это я». Он сходит с ума, но это, грубо говоря, исключительный случай.

Семь «рук» умело вспахивают заклекший дух. Каждая одаривает благодатную почву своим бессмертным семенем. Шесть пар крыльев орошают посевы накрапывающей с перьев благодатью. И это добивает последний цветной окуляр: мир делится,

на черное-белое ли.

Сэм охотник: и он все еще слаб. Пред этой тварью его конечности охватывает тремор, его разум порабощает трепет. В его жилах стынет кровь.

Он молит об ответах, на все вопросы, которые пожелает задать

Оказывается, иногда на молитвы отвечают

Благая ли это весть Каждый раз, когда в младшем Винчестере побеждают светлые чувства и из тела пытается вырваться лучшая версия его, старина Сэм приставляет дуло Тауруса — своего любимчика — к виску сияющей плоти, туловище которой прорывается на свет белый всегда из пупка, и спускает курок, по чем зря растрачивая патроны с серебряными пулями. Щелчок — выстрел — щелчок. Он возвращается к этому снова и снова. Картины под его веками, картины за его веками — картины, сменяя друг друга, сливаются в единый порочный круг: петля — такая, какая есть. И он падает, проваливается, забывается, покуда направленный луч солнца в очередной раз не разъедает тьму пред глазными яблоками. Он выныривает из полудремы с прерывистым вздохом. Эта пыльная дорога на запад мучительна, несмотря на комфортные условия для долгожданного отдыха. Измученный разум сумел отлучиться от паршивой реальности на жалкие двадцать три минуты, если верить циферблату наручных часов, а причин им не доверять у Сэма пока нет, хотел бы он сказать про себя то же самое. Сэм открывает глаза и не понимает — хороший ли сегодня день; Сэм открывает глаза и не может вспомнить — плохой ли сегодня день; Сэм открывает глаза и не уверен — останется ли этот день в нем; Сэм открывает глаза и путается в показаниях. Его утопающий в брезгливости взор то и дело стекает с лобового стекла на боковое зеркало заднего вида, в котором ясно виднеется стелющийся за машиной трупный след. К его ноздрям подбирается сопутствующий трупный смрад. Сэм надрывно смеется, или это все ему только кажется. Он переводит взгляд на Дина, но не похоже, что тот присутствует в собственном теле. Чужой кадык ходит ходуном, челюсти сжаты так плотно, что на скулах бегают желваки, пальцы судорожно скрючены на руле. Сэм отворачивается и прикидывается слепым. Салон погружен в душную тишину, ее густые капли мерно конденсируются на обшивке оного и также мерно стекают по его стенкам. В этой духоте Сэм удивительно бессилен, не может собрать себя даже из неправильных и неудобных кусков, что уж говорить о том, чтобы собирать брата. Его ротовая полость до сих пор окутана эфемерным металлическим привкусом, в то время как корень языка вовсю проедает горечь. Сэм рыскает по закромам, и, о чудо животворящее, выуживает из бардачка початую бутылку виски: невообразимая находка в их суровых жизненных реалиях. Но вместо бурного восторга Сэм думает о холодном пиве, что пиво было бы предпочтительней. И все же признает очевидное: качественно снять стресс под силу только высокоградусному пойлу. Как штурман, а следовательно, более вольный в действиях — в первую очередь он выливает часть в себя, случайно часть на себя и насильно остаток в Дина; ну а пустую бутыль как-то незаметно проглатывают прерии за бортом. Сегодня они отдают Миссури на откуп демонам, адским псам, Дьяволу, Апокалипсису, кому угодно, любому страждущему и только сегодня. Так говорит Дин. Дин, в которого младший братишка влил часть утраченного самообладания. Проклятый Карфаген клеймит их души очередными уродливыми метками, тавро трубит о новом трауре. Так что Сэм соглашается. Шевроле Импала мчит прочь по сорок четвертой магистрали, той ее части, что некогда гордо именовалась Матерью Дорог. Прочь, как можно скорее, как можно дальше. Дин бежит, и массивная подошва ботинка грубо выжимает из его малышки все доступные ресурсы. Он гонит триста миль до самого сердца Оклахомы без единой остановки. Сэм только за — он тратит часы, облагораживая свежую могилу за ребрами. Пресловутое время не лечит, калечит. Сэм знает. Он не должен был слушать Руби с самого начала — он обязан был убить Руби с самого начала. Сэм думает, все началось с нее. Все, что ему остается сейчас, находить себя в грехопадении вновь и вновь, сама суть оного отражается в его глазах вновь и вновь: зрачки его отражают издохшую в муках сущность, собранную из осколков мгновений, в которых Сэм — герой, спасает невинных и отчасти возносится. Это всего лишь осколки, поскольку Сэм никогда не забывает отстреливать все лучшее в себе, он угнетает себя и ниспадает обратно в недра. Сэм мечтает о Кровавой Мэри, в любых ее проявлениях, или все же в одних больше, нежели в иных. Сэм мечтает наконец доехать до любого конечного пункта, поставить жирную точку в этой истории и заполнить стакан не коктейлем — лютой бурдой, смешать так, чтобы кровь в значительной степени превалировала над любым алкоголем. Сэм мечтает разлить кровь безымянного демона из фляжки за пазухой по пальцам правой руки и медленно-медленно втирать ту в свои десны. Сэм мечтает мягко заигрывать окровавленными конечностями с разгоряченным сплетением мышц во рту. Сэм мечтает об этом столь страстно, что его вовсе не волнует то, как сильно в нем будет клокотать тьма, как сильно она будет опалять-обжигать нежные ткани органов. Однако мнение Дина — камень преткновения — доброе мнение брата, и Сэм обращает все внутренние процессы на ужесточение контроля над столь позорными иррациональными порывами. Он старается изо всех сил — боится, что старший навсегда поставит на нем крест. Он надеется на понимание, но Дин даже не близок к нему. Сэм уповает на то, что Дин славный парень, свой парень и вообще семья. Но Сэм в отчаянии возносит молитву за молитвой. До тех пор, пока не щелкает тумблер. Сэм потерянно моргает, открывает глаза, и перед ним предстает мигающая вывеска очередного чудом недобитого жизнью мотеля. Громкий голос говорит, это Стиллуотер. Стиллуотер отзывается в памяти бессмысленным набором слов, дождем и на ладан дышащим захолустьем в Миннесоте. Миннесота не близко. Они проехали мимо Бобби? Последний вопрос Сэм, видимо, задает вслух, потому что усталый голос продолжает бить по ушам, он говорит: «Мы в Оклахоме, парень. Приди в себя.» В Оклахоме? Сэм бьется головой о крышу авто, воспоминания накатывают лавинообразно. Он переводит взгляд на поразительно громкого Дина, чтобы в следующий момент поймать какие-то ключи — Сэм вглядывается, это дверные ключи, как мило. Дин лучше всего расслабляется в компании алкоголя под телом умелой женщины, поэтому он выгоняет Сэма из машины и отправляется на досмотр близлежащих питейных заведений. Если тому повезет, он найдет более одного приличного бара в этом никудышном городишке. Сэм бы не питал больших надежд на этот счет. Слава Богу, Дин не зануда Сэм. Оставшись в одиночестве, младший Винчестер рассматривает ключи: ключи имеют пеструю бирку, пластик настойчиво просит его пройти и применить их на замочной скважине двадцать третьей комнаты, и кто он такой, чтобы противиться року. Уже внутри, по левую сторону от дверного проема, он прислоняет затылок к хладной стене, мутный взгляд иссиня-зеленоватых глаз вперен в слои потрескавшейся штукатурки белесого потолка с такой мольбой, будто во власти той разрешить все его проблемы. Сэм позволяет себе слабость. Вместе с ней внутри черепной коробки начинают суетливо плодиться дурные мысли. Они словно блохи навязчиво кусают мягкую плоть, открывают все новые и новые микротравмы, и одна такая рана шумит громче иных. Его веки боле не просто кожа — косое лезвие гильотины. И в конкретный момент времени падение острия сводится к приговору. Сэм почти понимает и принимает. Пальцы сами по себе сплетаются в замок, и в следующее мгновение к тому припадает горячий с испариной лоб. «Если мертвое все же должно оставаться мертвым, о, Боже, прости, о, Боже, спасибо — спасибо за избирательную глухоту». Двадцать пятый кадр на краткой ленте памяти трактует собственную смерть как крайне неприятный чувственный опыт. И почему только он возвращается к этим воспоминаниям, ах да. Хрупкие трубки, что распространены по всему телу, начиная за кожным покровом. Сэм полагает, по ним более не течет человеческая кровь — он считает, в его венах бьет ключом, в голове само всплывает слово: бла-го-дать. Может быть, развращенная. И тогда, если он не в полном смысле человек, если он нечто большее, значит ли это... Сэм запрещает себе об этом думать, только не перед лицом более острых проблем. Скверна внутри берется за свое черное дело и отравляет естество на молекулярном уровне, все по лучшим канонам мироздания. Он никак не может найти решение: часики тикают, шестеренки крутятся. Сэм вспоминает про походную сумку, и, выходит, не зря. На дне той покоятся кожаные перчатки. Сэм не носит кожаных перчаток. Сэм запрещает себе думать об этом в том числе. Сэм может запрещать себе все, что угодно, но Сэм не может отречься от воспоминаний об отце в них. Когда внеплановая борьба противоречивых чувств скрывается на периферии сознания, кисти рук уже надежно сокрыты потрепанным материалом. Свои почерневшую кровь и несущие свет вены Сэм для себя объясняет тоской. Утешение выходит все равно слабым. Дин возвращается даже в более расстроенных чувствах, чем те, которые брат успел запечатлеть на его лице до отъезда. Дин открывает рот и хватает им воздух. Сэм почти задает вопрос, но познает ответ заочно. Дин замечает неправильность происходящего, но смотрит не туда. Непроницаемость на его лице пухнет соками эмоций, но трещину не дает. Даже странно, что тот не роняет ни насмешек, ни лишних вопросов. Хотя Сэм разбирает в глазах напротив не только вспышки узнавания, но и ошибочные параллели. Идти теми аллеями для старшего Винчестера желанно. Он решает за двоих — это не то, что нужно понимать Дину правильно. Пусть голова того болит по отцу, нежели по бракованному брату. Используя собственный опыт, Сэм предлагает аксиому: умерщвленный человек, возрождаясь, преступает границу чем-то иным. Но был ли человек? Сэм терзается сомнениями, плутает в мареве: обращается во внутрь, обращается во вне — «о, Отче, ниспошли этому неприкаянному дитя встречу, воплотившую в себе суть спасения его». Воздух насыщается озоном, когда на ветхую комнату непримечательного мотеля в мало кому знакомом и почти забытом Стиллуотере, затерянном где-то среди зелени штата Оклахома, обрушивается пристальное внимание. Когда ему впервые отвечают, Сэм сожалеет. Неведомая сила ставит его в коленопреклоненную позу, или он падает в нее сам. Тишина идет помехами, и его слух пронзает нестерпимый звон. В едином гуле шелестят отголоски насмешек судьбы. Разные лики вразнобой пытаются протолкнуть в его мозг нечто важное. Кто-то оглаживает его линию челюсти, прежде чем дернуть подбородок. Отвернув от себя лицо тот побуквенно выплевывает в ухо Сэму какую-то непреложную истину. Сэм не разбирает ни слова. Все заканчивается криками птиц и хлесткой пощечиной. На следующий день люди шепчутся о взбесившейся реке Бумер-Крик, присоединившей к своим угодьям ни одну улицу. Поговаривают о взбесившихся метеоусловиях, локальных бурях и странных вспышках света. В причудливые узоры сложилась выжженая земля. Сэму никто ничего не говорил прямо, ну или он просто не расслышал. В любом случае, он не настолько непроходимо туп, чтобы не понять очевидного. В этом городе он не желает задерживаться ни на минуту. Дин полагает, что упился прошлой ночью в хлам в компании грудастой рыжеволосой ненасытной гарпии. Человеческой женщины, конечно, из ребра Адама, или как там. Сэм его не разубеждает, Сэм вообще это никак не комментирует. Он только просит Дина выдвигаться обратно на восток сразу после завтрака, а лучше и вовсе перекусить по пути в Кетчум. Рассказывает, что звонил Мартин, ну, который Крисер, тот, что их отца не раз из пекла вытаскивал. Говорит, у того какие-то серьезные проблемы по их части. И Дин клюет. Или делает вид. Или не делает вид. Сэм устал. Сэм

засыпает,

просыпается —

Сэм приходит в себя, почувствовав нестерпимый жар. То адское пламя; его лепестки рьяно вылизывают шелковистую поверхность щек. Увы, полымя боле не будоражит в нем былые правильные чувства, это видно по тому, как на защиту из недр души восстает первобытный ужас. Тот пытается укутать немощное тело в пелену забытия, пытается предать забвению. Разумеется, ему мешают. Он не позволяет инстинктам Сэма возыметь верх. Он полагает: младший Винчестер не из тех, кто горит в огне. Он ошибается, ведь плоть этого человека во власти среднего мира и она крайне важна. Огни тухнут, и Сэма поглощает кромешная тьма. Он размышляет о низменном и насущном: не может отречься от этих мыслей, когда все его нутро чует обступающую разруху. Неудачный выбор пристанища, и вот койку с тобой делят клопы. Пауки своими мохнатками на потолке отбивают животрепещущую дробь. Сука за картонной стеной не может скулить потише. Что странно: его слух упускает громогласное пение чужого дыхания. Он, возможно, догадывается: что-то не так. Спертый воздух помещения покоряется не его, сторонней воле; он вдавливает нескладную юношескую тушу Сэма в жесткий матрац. И это ошеломляет настолько, что тот забывает, как дышать. Он задыхается. В повелительном тоне Он накрывает лоб Сэма двуперстием, возвращает ему способность черпать воздух в себя, пусть и маленькими глотками. Воплощение милости ли, проявление снисхождения ли — Сэм ни в жисть не позволит этому затмить в себе остатки здравомыслия. Он отбрасывает необъятную тень. Ее глубину нарушает озлобленный алый отблеск. «Зрачки.» — обозначает Сэм, — «Значит то была и не тень вовсе.» И его пробирает хохот: Он порождение Тьмы, или Он порождение Света. Он давится смехом. Сэм давно утратил истину, боле не видит суть. Он обращается за легкие — взывает к сердцу, к преемственности поколений, к памяти предков. Все едино и убеждено в одном: Он — властелин. Властитель, повелитель, богомерзкая тварь. Сверхсильный уродец, что скалит в сторону младшего Винчестера неприлично острые клыки. «Забудь о своих планах на меня!» — Сэм думает об этом истошно и с размахом. В своих измышлениях он переполнен яростью, — «Пусть я и загнан в угол, но я не твоя добыча!» Разумеется, Он смеется. Ему весело, а этот сосуд смешон. Поддаваясь ли этому чувству, но Он поясняет: «Ты это Я.» Он не оставляет Сэму выбора, взывает к ответственности, и тогда тот хрипит: «Мы не одно и то же.» Сквозь хриплый смех Сэм задыхается, а Он теряет доброе расположение духа, да Он зол. Сэм дерзок, раз никогда не играет по Его правилам. Ему неотвратимо быстро наскучивает сцена, в которой тот выступает супротив, и Он объявляет антракт. По щелчку пальцев комнату озаряет мутный электрический свет, и Сэм отчетливо видит: это не та дыра, в которой ему довелось заснуть этой ночью. Его лицо опаляет характерная кривая усмешка и скрипучее признание мастерства оппонента. Они репетируют эту пьесу по второму, третьему, двадцать первому кругу, едва ли Сэм поко́рен в любом из случаев. Он говорит: «Мы одинаковые.» И все, что Сэм может к двадцать первой попытке — предаваться искренним сожалениям о невозможности харкнуть в Его высокопоставленное упрямое лицо в качестве ответа. За эту минутную слабость Он дробит его хрящ, ломает к чертям переносицу. И Сэм возмущен — он оскорблен: «Эй, прочь из моей головы!» Кровь застилает шершавость его губ, и Сэм лакает с них оную. Он представляет, что это Его кровь и испускает ее, по крайней мере, Его глазница: кровь сочится вперемешку со слизью размозженного стекловидного тела. На мгновение Сэм сердечно верит, что они хорошая команда и да — одно целое, но Он нарушает момент, выдирает с нервом глазное яблоко Сэма. Сомнительное безмолвие режет визг. Его истошный вопль в его изношенном мире сотрясает его истончившийся дух в агонии. Сэм забывает преподанные Им основы. Учится дышать заново, и в этот раз ему не стремятся помочь. Его грудная клетка с борьбой преодолевает естественное сопротивление: взымается вопреки, вздымается вновь. Похоже, у него шок. Он временно не в себе, а что в нем — все сковано. Он прерывисто глотает пыль. В его драгоценной правой глазнице оседают ее мелкие крупинки. Сэм недоумевает, ведь его чувства не должны быть столь обострены. Он оглаживает мозолистыми пальцами голое мясо в черепе: ошметки мышц — и, прежде чем потерять себя, Сэм осознает — его реакции следствие Его желаний. Сэм безбожно опаздывает, решившись прозреть: раскрыть уцелевший глаз и впитать лик своего мучителя. Его решительность стирается в мгновение ока. Он насильно размыкает веки Сэма, и тот трепещет под Ним бабочкой в сомкнутых ладонях. Сэм паникует в бессвязных криках. Сэм невольно наблюдает Его змеиный язык. Располовиненные мышцы заливают склеру вязкой слюной, и, только перейдя черту, он понимает, что то была не слюна: первозданный яд. Неизвестная реакция провоцирует пенообразование на роговице, но все это наносное. Суть в глубине: под пеной миллиметр за миллиметром плавится глазное яблоко. Сэм изнурительно слепнет. Он думает, что сам он рыба и что существо напротив беспощадно: выловило не того из пучин морских и выбросило за ненадобностью на лаву-песок где-нибудь во Флориде. Он, весь взмокший, мечется по такой же влажной простыне и не может прыгнуть выше своей головы. С Его точки зрение и Его угла обзора он выглядит презабавно. Однако для полноты картины не хватает извергнувшейся блевоты поверх его легкой небритости. Сэм подчеркивает это, так как это подчеркивает Он. Он больной эстет. Наконец, Его глаза становятся глазами Сэма. Долгожданное единение отождествляется его капитуляцией. Он сдается, на грани осознанности молит: «Да», «Ты прав», «Я твой», «Пожалуйста». Но это в корне неверные ответы. Он похоже, действительно, расстроен, а Сэму и слезу пустить нечем. Если они и хороши хоть в чем-то, так это каждую новую встречу починать кровью. Эта аудиенция далеко не первая, но Он так и не смог добиться признания с его стороны. Сэм спрашивает: это его победа или это его поражение? Тьма баюкает его измученную сущность в уютных объятьях. Сэм никак не может вспомнить, отчего ее колыбель кажется такой родной. Легким движением запястий Она открывает портал, проталкивает Сэма в него. Иное измерение полнится тишиной и покоем. Его сущность вакуумирует пространство вокруг, и Сэм представляет, что Дьявола нет, что ангелов нет тем более, что, может быть, есть Отец, то есть, Бог, и у него бессрочный отпуск. Главный страх Сэма — привлечь Его внимание к себе, и вместе с тем это является его самым сокровенным желанием. Дин отнимает его может у Тьмы, может у Морфея, может у Люцифера, может у себя самого. Он бьет Сэма по щекам, безмолвно шевелит губами. Тот считывает с них по наитию. Дин предсказуем, говорит: Сэмми то, Сэмми се, Сэмми очнись, бла-бла-бла, вернись ко мне. А потом кто-то голосом его худшего кошмара начинает вторить Сэму в ухо за Дином слова. И он кричит, чем чуть ли не спроваживает братца на тот свет раньше означенного срока. Потом они кричат в унисон, и Дин разбивает Сэму скулу. Здравствуй, реальный мир. — Сэмми, какого черта!? Я просыпаюсь от того, что ты на койке бьешься в конвульсиях! — Морщины на лбу Дина в ритуальных плясках взывают ко всем божествам, не иначе, — Глаза открыты, зрачки расширены! Как у долбанного торчка, Сэм! — губы Дина тонкие и очень способные, кривятся вне времени и пространства, и младший Винчестер так этому удивлен, что пропускает мимо ушей очередное обеспокоенное стрекотание. — А потом ты ни с того, ни с сего вопишь как какая-нибудь телочка на заклании! Ты нормально, или как? Не дождавшись ответа, Дин уныло готовится повторить фирменный хук справа, вот только Сэм реагирует все же первым, вынуждает Дина спешиться прочь со своих бедер. Рот Сэма берет решение всех проблем на себя, шелестит себе что-то, раз-два-три: «блять», «Дин», «отъебись». Похоже на деле он блеет это неправильным языком громко и выразительно, иначе объяснить расплесканую в лицо чекушку святой воды в теплой компании прилетевших деревянных четок Сэм не может. Сэм обругивает его снова, на что Дин лишь безразлично ведет плечами. Младший давит в себе самые разные вздохи, пока устало стирает ладонями прозрачную жижу. Он переламывает распятие и распускает деревянный жемчуг бус. Бук тлеет в его кулаке. — На всякий случай, Саманта. Бдительного воина врасплох не застанешь. — Все же снисходит до очевидных пояснений Дин, — Ты мне должен, кстати, пирог, красотка. М-ма, стремное утречко выдалось. — и Сэм кивает. Пирог, так пирог. А «стремно» — самая ласковая конструкция из того многообразия, что вертится на его языке. Дин слепой идиот. Может, это к лучшему.