Память

Ривай неподвижно сидит на скрипучем старом диване, откинув голову на спинку и прикрыв глаза. Холодный мрак кабинета освещает лишь настольная лампа, отбрасывающая длинные тени на хлипкие стены. За открытым нараспашку окном пасмурно, осень, густые низкие тучи предвещают проливной дождь, но ещё по-летнему тёплый ветерок лёгкими порывами гуляет по комнате, с тихим шелестом перебирая стопкой документов на столе. Ривай хмурится от прострелившей правую руку фантомной боли — потерянные на войне пальцы постоянно дают о себе знать — и чувствует, как чешутся сковывающие движение мышц шрамы на лице. Нужно замереть, через силу игнорировать постоянную боль, хоть немного расслабиться, закрыть глаза — и тогда на одно мимолётное мгновение сможет показаться, что за столом сидит Эрвин. Ривай ненароком бросает взгляд на стол, втаптывая эту иллюзию в глубину подсознательного. В жёлтом свете электрической лампы накаливания сидит Армин, хмурый, усталый, с головой закопавшийся в тонну важных листов. Пожалуй, он первый командор Разведки, настолько погрязший в политике и общественной жизни — впрочем, кому, как не командующему с подвешенным языком, разгребать всё то дерьмо с Элдией и Марли. Даже не то чтобы разведывательный корпус до сих пор существует в том виде, в каком должен по идее существовать, но Армин уже больше полугода продолжает без продыху работать, буквально став главным лицом Парадиза на континенте. Неудивительно, с его-то умением вести переговоры. И тем не менее, даже Армин подчас не справляется со всем этим. Ясные сверкающие глаза цвета моря потускнели, под ними пролегли тёмные мешки. Ривай уже не помнит, когда последний раз видел улыбку этого когда-то беззаботного мальчишки. Война с Основателем заметно подкосила всех из разведки, кто рвался к свободе. Ведь свобода оказалась полна ненависти, лжи и бюрократии. Ривай тяжело вздыхает. Ещё после битвы за Шиганшину он давно потерял нить происходящих событий. Элдия, Марли, дьявольские отродья... детская мечта Эрвина, откровенно говоря, вышла всему Парадизу боком. — Эй, Армин. Пятнадцатый командор поднимает затравленный взгляд. В глазах словно мелькает непонимание, что в его кабинете забыл Ривай. — Да, сэр? — повзрослевший голос, хриплый от долгого молчания, непривычно режет слух. — Ты скучаешь по нему? Армин тут же дёргается и весь как-то съёживается, опускает грустный взгляд в документы. Руки, измазанные свежими чернилами, складывает на коленях. От Ривая не укрылось то, как мальчишка теребил в руках старую нашивку с эмблемой кадетского корпуса — ту нашивку, что когда-то давно принадлежала Эрену. Кусочек ткани заметно тусклый, стёртый чуть ли не до дыр, но аккуратный: нет никаких торчащих ниток, рассыпающиеся края любовно обшиты, а въевшиеся старые пятна крови едва-едва видно. — Это ведь его нашивка? — как бы невзначай спрашивает Ривай, без интереса рассматривая потолок. — Ему откусили руку в первой битве при Тросте в восемьсот пятидесятом, ещё когда никто не знал, что он обладает силой титана. Я тогда сорвал эту нашивку с его рукава, хотел отдать Микасе, ведь думал, что он умер. И струсил сначала. А потом он вылез из титана, и вот... Тихий голос наполняет тишину кабинета и ласкает слух, успокаивая. Армин смотрит на потёртую нашивку, уже не уделяя внимание откровенно надоевшим ему документам. Он задумывается. Ривай тихо ждёт. — Знаете, капитан, человеческая память такая непостоянная. — Армин шепчет на грани слышимости. Ривай бросает хмурый взгляд на пятнадцатого командора, посылая немой вопрос и показывая, что готов выслушать. Ривай в принципе любит слушать рассуждения мальчишки. — Чёткость произошедших событий со временем стирается, — поясняет Армин. — Даже несмотря на то, что сила Прародителя больше не влияет на нас, блокируя память. Прошло уже больше полугода с его смерти. Мы горевали, сильно. Но сейчас... пусто. Армин вздыхает. Он встаёт из-за стола и подходит к распахнутому окну, за которым начинает накрапывать мелкий дождь. Ветер усиливается, становится холодным и зябким. Командор смотрит на улицу, пробегающих людей — элдийцев ли, марлийцев ли, — скрывающихся от надвигающейся осенней бури. Он складывает за прямой спиной руки, и Ривай трясёт головой, промаргиваясь, чтобы сбросить наваждение — так делал Эрвин. — Он стал символом. Целым культом. Мессией. И перестал быть моим простым другом детства, с которым мы вместе мечтали увидеть море. Где-то вдалеке по вмиг почерневшему небу проходит раскат грома, и сильный порыв холодного влажного ветра сдувает со стола несколько бумаг. Армин закрывает окно. — Я забываю его, капитан. А человек не может скучать по тому, кого забыл. По шиферу крыши начинает звонко стучать дождь. Ривай прямым взглядом смотрит в светлые глаза Армина, замечая плещущееся на их дне отчаяние. Мальчишка не так уж часто поднимает на капитана глаза — его изувеченное лицо, украшенное белёсым незрячим глазом, вызывает в Армине слишком уж много тяжёлых эмоций. Ривай — олицетворение того ужаса, что им всем пришлось пережить. — Несмотря на то, что он теперь культ и мессия, не ты один его забываешь, Армин. Мальчишка затравленно дёргается и отводит взгляд, подбирая улетевшие на пол листы. Он не хочет об этом думать. Совсем не хочет думать о том, что происходит на Парадизе, что происходит в остальном мире. Эрен пожертвовал собой ради мира во всём мире, но этот мир плевать хотел на все жертвы. Йегеристы на Парадизе развивают военную мощь и рассыпаются в угрозах к остальному миру, а континент, зализывая раны, мечтает о том, как бы Парадиз растоптать в ответ. Разве есть смысл приносить такие жертвы ради мира, которому откровенно на всё плевать? Армин не знает, что ему делать. Он так старается угодить всему континенту, выставляя элдийцев в лучшем свете, выступает с политическими докладами, даёт газетчикам интервью, представляет Парадиз всему миру как страну, не желающую очередного открытого конфликта. Ему почти верят. Почти. Прав был Эрвин: войны закончатся, когда в мире останется лишь один человек. У Армина уже болит голова. Он вновь садится за стол, сгребая все бумаги в охапку и выравнивая стопку, откладывает её на край стола. Хватит на сегодня. Он больше не может. В глаза бросается нашивка с эмблемой перекрещенных мечей. Мог ли он тогда, в восемьсот пятидесятом, представить, чем всё обернётся? Мог ли хоть кто-нибудь? Мог ли Эрвин? Человечество внутри стен так отчаянно боролось с титанами, всё новые рекруты надевали крылья свободы, всё больше людей умирало ради надежды однажды коснуться правды, скрытой за дверью подвала. Военная верхушка даже осмелилась на переворот и сместила короля — всё ради глотка эфемерной свободы, которая ждала где-то там, за стенами, являясь солёным бескрайним озером. Но стали ли они свободными, перебив врагов за морем?