Два океана гордости

      Женщины — это бесноватые существа, однозначно, потому что больше Джексон не знает, как объяснить дьявольской силы очарование, что окутывает мужчин, стоит только им оказаться поблизости с ними.       Такое бестолковое навязчивое чувство, тягучее, как мёд и горячее, как плавленый воск, заполняет собой нутро, как только Джексон сталкивается взглядом с ней.       Не это ли чёрная магия, игра, придуманная дьяволом? Что-то точно меняет мужчин, когда те попадают в женские пламенные сети, где проходят несколько кругов головокружительного ада.       Его тошнит от запаха вишни, но если это запах её кожи, он готов полюбить её снова; он терпеть не может красный, словно бесится, как бык, когда видит этот яркий страстный цвет, но если это цвет её волос, он станет его любимым. Да, Хван Йеджи сумасшедшая и ядовитый цвет волос это не последнее, что она может сотворить. В её глазах видны лишь языки пламени, когда милое личико искажается в гневе.       Джексону плевать, совсем плевать, где, с кем она. Но плевать ему только сегодня. А завтра он будет рвать на себя волосы, возмущённо просматривать её соцсети, написывая странные смс с глупыми предлогами. А послезавтра его найдёт покой, даже пофигизм, закроется в квартире, будет пить терпкий бурбон, понимая, что на следующий день его снова накроет лавиной необузданной ревности.      Хван Йеджи будет плясать на его нервах долго. Долго, умело, грациозно. Будто на раскалённых углях, пьяно растягивая губы в усмешке. А Джексон завороженно будет наблюдать, откинув к чёрту последние остатки благоразумия, потому что эта дрянь слишком много значит в его жизни.      Она ворвалась в его жизнь быстро, стерев границы личного пространства, сначала даже оставила у Джексона на губах привкус крови, звонко ударив его и разодрав губу золотым колечком. Тогда он пообещал, что вырвет руки ювелиру, что сделал огранку бриллианта такой острой. Но в итоге пришлось вырывать своё сердце, прямо из груди голыми руками, морщась от безумной боли. Куда больнее было видеть полное равнодушие. Глаза, глубокие, как океан, и чёрные, словно эквадорские ночи, не смотрели в его сторону, когда он смотрел лишь в них.      Джексон буквально давился Хван, а та в свою очередь тихо и  безмолвно посвящала ему свою жизнь. Хоть ему и казалось, что она недостаточно его. Всегда жадный на внимание, падающий, как щенок, к её ногам. Он думал, что он мачо.      Куда уж там.      Джексон Ван по уши влюблённый придурок, а Хван Йеджи просто девушка. Девушка, напоминающая ему красное вино, юность и эйфорию, уносящую в долину удовольствия. Если бы Йеджи была океаном, Джексон бы точно стал утопленником. И это была бы лучшая его смерть из всех возможных.      И сейчас, сидя за дальним столом и смотря глазами, полными разочарования, на фею, что смеётся ярко, соблазнительно, оголяя только острия белых, будто кафельных зубов, он не может поверить в свои чувства. Неужели, он настолько дурак? Полный придурок, если до сих пор терпит это представление, сжимая в руках уже давно растерзанную салфетку.       Собеседник девушке не интересен совсем, она с шуток наигранно, но так искусно смеётся, но пепельный взгляд родных чёрных глаз из зала ресторана буквально на месте заставляет подпрыгивать. Платье сильно обтягивает бёдра, Йеджи покачивает ножкой, прикусывает губу, испачканную малиновым соком, и призрачно оглядывается на того, кто не даёт ей покоя.      Джексон злится. Джексон чертовски злится.      Бурей в сердце и ядом под кожей.       Он сжимает в руках хрустальный бокал, а после скидывает со стола, параллельно поднимаясь. Звон упавшего бокала режет слух, Йеджи даже вздрагивает, дёргается, хватается нервно за кольцо на руке, пытаясь сдержать порыв убежать из душного ресторана. Но чужой мужчина напротив хватает липкой ладонью её запястье, не позволяя Хван сбежать. Её ноги подкашиваются, а истерика душит бриллиантовым ожерельем, стискивая шею, но она всё-таки вырывается, потерянно озаряясь на тот самый столик.       Его нет.       Джексон покидает хмельное, пропитанное желчью и винным ароматом заведение очень быстро. Кусая губы до боли, разрывающей аорты ярким громким фейерверком. В руках Йеджи много петард. Только прячет она их умело, сейчас незаметно их поджигая, превращая нутро Вана в тысячеградусный хамам. Слишком слабый, чтобы перенести такие температуры, слишком ревнивый, чтобы выдержать издёвки над своим сердцем. — Да кто она, чёрт возьми, вообще такая! — кричит он, остановившись у чугунных перил набережной, что находится прямо напротив ресторана.       А Йеджи на ногах шатается, слыша недовольные возгласы ухажёра и смотря мыльными от вина глазами на парня, стоящего вдалеке у перил. — Далеко собралась? — те же потные и липкие руки цепляются за плечи, от этого Йеджи будто током ударяет.    Вся передёргивается, глубоко и быстро дыша. — Отпусти меня! — скидывает чужие и мерзкие руки, заставляя малознакомого мужчину ещё более разозлиться. — За ужин кто расплачиваться будет? — рявкает тот. — Да пошёл ты, — выплёвывает Хван, хмыкнув и скинув с ног неудобные туфли, — и вообще я по девочкам, понял?      Убегает от пьяной неприятности в виде широкоплечего мужика, показывая средний палец. — Я ещё найду тебя, маленькая шлюшка! — отшатнувшись, гаркает ей вслед тот и возвращается в ресторан, после посещения которого на утро он уже ничего не вспомнит.      Джексон психует, в ярости направляется к брошенному неподалёку автомобилю и не слышит шлепков босых ног об асфальт за спиной. — Стой! — кричит, задыхаясь и чувствуя, как матовая красная помада стягивает губы, — стой же, придурок!      Ван дёргает ручку дверцы авто, но осекается, ведь она не поддаётся ему. Злобно шипит, пинает колесо ногой и повторно нажимает на кнопку разблокировки на брелоке. Понимает, что девчонка уже рядом. Наверняка не сводит с него своих карих глаз с лисьим разрезом и хватает ртом воздух.      Джексон не в силах.       Он просто, мать твою, не в силах не посмотреть на неё сейчас. — Джексон, — лепечет она, сбито и томно дыша. А от её тона с придыхом у Вана мурашки. Дикие и бегущие по спине.       Поднимает на неё взгляд, а после открывает дверцу машины. — Садись уже, — недовольно цедит сквозь зубы мужчина, — достала.      Йеджи выдыхает, поддаётся вперёд и садится на пассажирское кресло. В салоне пахнет лавандовым масляным ароматизатором, от этого запаха в голове поднимается ворох воспоминаний. Всё, что связано с ним — прописано под рёбрами посмертно, словно самая великая заслуга. Да, за такую заслугу Ван Йеджи очень благодарен. Поймала его на свой крючок, как глупую рыбу. А он страдай теперь.      Джексон ключ зажигания проворачивает резко, гневно, выдыхая через грудь, на которой десятки ссадин. Стонет от лёгкой боли, морщась. Пытается скрыть слабость избитого тела, но Йеджи улавливает эту мелкую махинацию. Ей всегда приходилось залечивать его раны, заботливо окутывая их чистыми бинтами и поцелуями. — Болит что-то? — тревожно поворачивается к парню, пытаясь прикоснуться к его плечу, но Джексон дёргается.      Ещё бы он ей рассказывал. — Не твоё дело, — шипит он, давя на газ и съезжая вниз по дороге, ведущей к пляжу, — пристегнись лучше. — Ван, — Йеджи щурится, звонко цокая и резко цепляясь за края его пиджака, — заносчивый гордец.   — Прекрати, — прикрикивает Джексон, ощущая, как бывшая буквально стягивает с него пиджак, — у меня ничего не болит. — Не ври, — фыркает она, — лучше убери одну руку с руля, я посмотрю.       У Джексона точно все с головой плохо. Резко сворачивает на пляж и тормозит, дрифтуя и заставляя Йеджи замереть от страха. Вцепившись в собственное кресло и плечо Вана, она переживает чуть ли не маленькую смерть за эти мгновения, ведь её хорошенько встряхивает из-за отсутствия пристёгнутого ремня безопасности. — Сдурел?! — вопит Хван, гневно ударяя парня по плечу и нечаянно царапая длинными ногтями грудь. Джексон тут же шипит от боли, выдавая себя с потрахами. — Дай мне уже посмотреть, что у тебя там.      Йеджи выходит из машины, что небрежно расположилась на пляже, разворошив песок и оставив на нём длинные закрученные следы от колёс. Немного помедлив, Ван выходит следом и недовольно следит за тем, как Йеджи слегка отталкивает его и не даёт закрыть дверцу с его стороны. Оперевшись коленями на водительское кресло, она наклоняется к рычагу, открывающему багажник, и важно хмыкнув, нечаянно задевает бедром близ стоящего Джексона. — Ты вроде собиралась меня лечить, — спокойно произносит Ван, хотя от нескромного жеста он сглатывает, заставляя отшатнуться от машины и от Йеджи в том числе. От греха подальше.      Она фыркает и направляется к открытому багажнику. Порывшись в груде всякого хлама, она достаёт пыльную аптечку, надеясь, что Ван во время её отсутствия в его жизни хоть как-то пополнял её.      Вокруг уже собирался закат. Небо окрашивалось в цвет красного вина, опьяняя Джексона своим видом. Несмотря на свою взвинченность и злость на Йеджи, сейчас он слишком слаб, чтобы противостоять ей. И когда она, заставив опереться его на капот автомобиля, начинает рассматривать следы его вчерашнего неофициального боя, он с трепетом в израненной груди принимает её заботу. — Почему не обратился к врачу? — строго спрашивает она, медленно прикладывая ватку к ссадине, — как обычно вколол обезболивающее и забил на всё?      А он молчит, потому что ему нечего сказать. Йеджи права. Ему действительно всё равно, что там с его телом, когда душа ноет и стонет от глупостей жизни и от своей в том числе.      Вчера он заработал хорошие деньги со ставок, ушатав бойца из китайского клуба. Прежде им приходилось сталкиваться, когда Джексон только-только стал участвовать в спаррингах. Пару лет назад он мог проскакать целый бой почти без воды и отдыха, а теперь ослабленный вечными нервняками организм выдерживает дай бог пятнадцатиминутный раунд. Так и стареют спортсмены. Убивает не возраст, а люди, которые окружают. Находясь с Йеджи в отношениях, Ван никогда не знал, что их ждёт завтра. Её отец в любой момент мог увезти её за тридевять земель. Получше спрятать свою принцессу от злого огра. Сколько Ван огребал от этого дракона в лице господина Хвана? Он уже и сосчитать не сможет, какова численность наложенных швов от тех нанятых ублюдков, которые нападали на него на улицах Хондэ.      Молчание затягивается, но, похоже, только Йеджи некомфортно слушать незатейливый шум моря. Сквозь ровное дыхание Джексона она улавливает ноты той самой грусти и терпения, которые присущи Вану. Никакая физическая боль не может сравниться с тем, что ему пришлось испытать на качелях влюблённости в эту сумасшедшую. Но как им, этим самым качелям, сказать, что Джексон накатался? Даже сейчас, когда они должны быть на равных, он чувствует себя грёбанным заложником. Потому что сейчас действия Йеджи противоречат его принятым недавно решениям. Он запретил себе наступать на старые грабли, но как их можно обойти, когда они буквально сами падают под ноги? Руки тёплые и заботливые накладывают эти заживающие бинты на его раны, а её глаза, блестящие в лучах заходящего солнца, просят сказать хоть что-нибудь.       Сейчас в голове воспоминания, словно кинолента длиной в несколько лет. Сквозь призму этих родных прикосновений он вспоминает те, что были раньше. Они пропадали с Йеджи на квартирах, на десятках разных, лишь бы их не нашли. Бежали из города, возвращались вновь, клялись больше не встречаться, не мириться, но судьба сталкивала их лбами снова и снова. И под шипение от боли они снова припадали губами, вновь повторяя заезженный до отвращения сюжет.        Неужели, это тысячная серия этой мыльной оперы? — Если ты не будешь заботиться о себе, — пробегаясь пальчиками по краям мягкого бинта, говорит Йеджи, — о тебе никто не позаботится, Ван.       Так говорить в стиле Хван. Только Джексон знает, сколько в ней кроется разных оттенков. Он единственный, кто принимает её такую, какая она есть: чокнутую, дурную, не постоянную, но так искренне любящую его. И сейчас, когда её руки на его теле, наверное, в последний раз ласкают его израненную грудь, Джексон знает, какими могут быть эти пальцы, ладони, запястья.      Сейчас в её глазах такая глубокая печаль, ещё большая, чем в этом вечернем море. И он счастлив, что видел когда-то, как эти глаза смеются, а после плачут от радости. И всё за пару минут.      Да, Хван Йеджи такая. — Я ела клубничное мороженое каждый раз, когда вспоминала о тебе, — такая глупость слетает с её губ, опущенных в красивой печали, — и ты знаешь, во всём Каннаме не осталось и ложки этого десерта. — Я не удивлён, — без единого смешка отвечает Джексон, хотя его ребёнок внутри заливается от смеха. Он скучал за этими беседами.       Ветер с моря поднимает своей лёгкой рукой волосы девушки, опаляя кончиками щёки парня. Прежде бы он сморщился, собрал бы её волосы в свою ладонь, а после поцеловал бы в ключицы, в изгибе шеи грея губы. Но Джексону остаётся только вздыхать этот запах прекрасного прошлого, запирая в груди своего осатаневшего монстра, который лапы тянет к Йеджи.      Теперь нельзя. Теперь поздно. — Холодно, — Хван руки убирает, и внутри Вана будто костёр гаснет, прежде гревший, — можешь одеваться обратно. — А если бы не ветер?        Йеджи, секундой ранее развернувшаяся к морю, вдруг оборачивается на этот голос, пропитанной надеждой. — Как много в нашей жизни «если»?       А парень будто и не спешит натягивать на себе хоть что-то, что скроет от глаз девушки раны, бинты, не оставленные, как прежде поцелуи, и старые татуировки. Побледневшие, почти стёртые с кожи, прямо как та любовь, которая связывает их тугой верёвкой привязанности. — Какая разница? Разве их было меньше, когда мы бежали в Джорджию? Или в Тэджон? — В мире есть ещё много городов, в которые мы могли бы сбежать, — поглаживая руки, вздыхает Йеджи, вновь отворачиваясь. Ей слишком больно смотреть на того, к кому возвращалась так часто. И к кому хочется опять, — но это не значит, что мы должны, Джексон.       Ван делает этот нужный вздох. Морской воздух залечивает раны также, как эти волшебные бинты на его груди. Только зачем? Зачем ему лечиться? Он не хочет этого совсем. Потому что Йеджи единственная, кто умеет его выхаживать без лекарств. А травиться химией и обкалываться обезболивающим, как последний нарик, больше не в его силах. — Я ехал за тобой в этот ресторан и думал, что ты полная дура.      На тех губах, что давно покрыты капельками слёз, сейчас усмешка. Йеджи не хотела плакать, но эта затянувшаяся встреча у моря заставила. — Я и есть дура, — кивает Йеджи, стирая ладонями слёзы с щёк. Знает, что Джексону они не понравятся. — Из года в год я так отчаянно верила в наши отношения. Но они были обречены ещё тогда, когда ты попал в больницу из-за моего отца. Но мы не могли признать наши ошибки из-за собственной гордости.      И пусть. И пусть Джексона запинают ещё раз насмерть. Он отдаст всё за то, чтобы ещё раз убежать с этой сумасшедшей куда-нибудь за полярный круг. Подальше от этого не понимающего мира. Он кинется в собственный чёрный океан, воды которого отравлены всеми темы худшими качествами, в том числе и гордостью, которая помешала здраво мыслить. — Этот вечер идеальная точка во всём этом. Хоть что-то будет нормальное в нашей истории, — она грустно приподнимает уголки губ и оборачивается к парню, на лице которого нет ничего, что напоминало бы улыбку. — Мне нужно домой, Джексон.      «Мне нужно домой, Джексон» — это она говорила каждый раз, когда они расставались.      А этот раз, пожалуй, последний.