Светлый Берег

Помню, ночной берег манил меня своей тишиной — уже потом, отчаявшись в своих бессмысленных поисках я узнал, что на Ирте таких мест мало, совсем немного. Обычно Край подступает незаметно, он накатывает на морские пучины также, как они накатывают на побережье — волнами. Но если шум морского прибоя ласкает человеческий слух, то Край источает тревогу. Гул вечности, как и положено вратам, ведущим в Бездну, вытягивает из тебя силы, вытягивает твой свет. Там, где я очнулся на Ирте, было по-другому. Никто не вытягивал из меня свет, совсем напротив — его было слишком много. Местное солнце, которое обитатели Ирта называют Извечной Звездой, жестоко карало чужеземца, создание тьмы, осмелившееся ступить на Светлый Берег. Какое-то время я шел, зная куда и зная зачем — и самое главное, зная, кто я. Ведомый высшим смыслом, я делал шаг за шагом, но пейзаж оставался тем же: блеклые песчаные дюны без единого признака жизни. С опалеными губами, изнывая от жажды, я шел, покуда были силы. День сменялся ночью, свет — тенью, и когда силы покинули меня, я еще много часов лежал на краю пустыни, обрывающейся в никуда — создание тьмы, пытающееся утолить голод тишиной и величественным видом далеких, холодных миров. Проблеск сознания посетил меня один раз, когда я обнаружил, что стою среди трех могучих, сточенных пустынным ветром камней, обелисков, горячие и шершавые на ощупь. Вокруг меня был тлен и прах — изветшалые скелеты просителей и неудачников, тех, кто приходил к древним камням-богам за спасением своей души. Это был страшный, зловещий символ. Идти дальше было некуда — здесь все и заканчивалось. Тогда я лег на землю среди мертвых и стал умирать сам. Долго это не продлилось. — Что же ты здесь забыл, — тихий и грустный голос доходил до меня словно из-за края вселенной. Забыл, забыл... что же я забыл? «Что-то важное», — решил я, пока чьи-то руки приподнимали мне голову. Перед моими глазами возник неясный, но безумно знакомый силуэт — и через миг пропал. — Шш, лежи, не открывай глаз, — моего лба коснулась холодная влага, которую я вскоре ощутил и на своих губах. — Не пей слишком много, — осторожно произнес мой спаситель, в голосе которого неуверенность вдруг сменилась решиостью, — мы тебя вытащим отсюда. Потом было забвение. Как мне сказали потом — три дня, которые я провел в лихорадке, не видя лиц, не ведая часа. Очнулся я уже совершенно другим человеком: без памяти, без цели, без средств к существованию, но живой. Можно жить. Но зачем? Помогла мне, опять же, Катриша — та девушка, которая спасла меня в смертоносной пустыне, прозванной Кафом. Благодаря ей я смог получить работу в том же заведении, где меня лечили — лечебнице святого Грэхема, что в городе Заскар. Я не помнил, чем занимался в прошлой жизни, до Кафа, поэтому меня пристроили врачевать людей под надзором настоятеля лечебницы, мрачноватого человека с сединой в волосах по имени Фольтштейн — благодаря его стараниям и целительному мастерству болезнь в конце-концов отступила, и я встал на ноги. Врачевать у меня получалось скверно — разозленный моей неловкостью Фольтштейн в выражениях не стеснялся, и очень скоро меня перевели на черновую работу — мыть пол в лечебнице, готовить пресную кашу для ее пациентов, преимущественно нищих и безродных бродяг вроде меня, менял постели. Это был тяжелый труд, но я не жаловался. У меня была крыша над головой, спасавшая от Заскарских дождей, а нехитрая работа оставляла голову свободной для размышлений и тренировки ума. Вечера я проводил на задворках Заскара, облюбовав скалистый выступ, с которого открывался чудесный вид и на город, и на пустыню, и на серое небо, затянутое дымом бесчисленных Заскарских фабрик. Сидя на обрыве, я шевелил ногами и вдыхал эти запахи — запах большого промышленного города и соленого морского бриза, запах вымоченного дождем кирпича и ржавых труб, запах масляных луж и столетних кипарисов, пытаясь уловить во всем этом букете тот единственный аромат, который связывал меня с прошлым: ночной берег, пахнущий тишиной. Берег, с которого открывался вид в Вечность.