Carpe diem

Сергея с раннего утра, как только вылетел из палатки, переполняла жажда деятельности, хоть что-нибудь и прям сейчас. Хорошо, что в большом походе такого добра предостаточно. Например, рубить дерево на костер со всей молодецкой удалью. Хрясь, и дерево повалилось. Бац, и щепки во все стороны. Удар, и мысли о Романове, и как, черт побери, они оказались в таком положении, вылетают на целое мгновение. Романов весь день ходил тенью отца Гамлета, смотрел глазами побитой собаки. Еще умудрился прошептать, когда Сергей дрова рубил «Сереж, больно?». Сергей ему топором чуть и не заехал вместо бревна. Ответил честно, как привык: - Больно. Сегодня, пожалуй, обойдемся без этого. Романов сжался на секунду от его слов, а потом расправил плечи. Ухватился за слова «сегодня» и «этого», зараза умная. Логично же, что сегодня – не это, а это, по всей видимости – не сегодня. И что блядь это вообще такое? А бревно на рубку кончилось и впрок не надо. Зато тент от дождя при девственно чистом небе явно был необходим. Девственно… Небо девственно, а Серега вот получается - уже нет. И ходить, если долго – больно. И как Пестелю рассказать? Что он, во-первых внезапно вроде как из «этих», а во-вторых, что явно хуже и всё перебьет – с Романовым? К счастью, этот момент пока острым ножом у горла не стоял: Пестель тоже занимался кипучей деятельностью, на них двоих обычно в походах все и держалось. То есть, когда они по началу ходили в походы вчетвером и скорее упоротым марш-броском, а не туристической вольницой – держалось на всех четверых, но постепенно отряд разрастался. На второй год учебы они уже собрали всех по-настоящему служивших, и тогда же Юшневский взял на себя финансовые вопросы по организации слетов. На третий год случилось великое объединение полов- в походное братство влились девушки и пацаны с военных кафедр, которых Пестель мужиками не считал. Логичным завершением было, что в последний учебный год на майские с ними пошел и Романов. И Пестель со своей классовой ненавистью даже зубами не сильно скрипел. Не любил он его: сына того самого и брата того самого, кому место министра обороны с молоком матери в комплекте шло, по наследству не иначе. У Пестеля отец две чеченские прошел, а дядя - Афган, сам успел в заварушке побывать по контракту, боевым шрамом обзавестись . По правде говоря, в универе, на дневном, в благостном Эс Пэ Бэ Гэ У Пестель смотрелся инородцем среди всей этой нежнотельной молодежи . Сергей вписывался лучше, был душой любой компании. Но держались после армии вместе. Работали и учились, а не были вечными студентами на богатой шее богатых родителей, как некоторые. Романов всегда был вне какой-либо компании. Вне и над. Держался одиночкой, на контакт первым ни с кем не шел, разговор поддерживал милостливо, лицо умел держать ровное и холодное. Учился на отлично. И нельзя было сказать, что за связи. Сергей видел его несколько раз и в библиотеке, да не в абы какой, а в БАНе, где никого с потока Сергей больше не встречал. А к ним в поход, в последний универский- летом уже будет не до этого, а потом уже не будет универа, сам попросился. Начало маршрута шло вокруг озера у которого они сделали незапланированный привал по прихоти Сергея. - Холодно, Сереж, ноги сведет – за благоразумие внезапно отвечал Пестель. Сергей не внял. Уж больно красивый туман стоял. И озеро небольшое. Он поплыл, и уже на другом берегу, коснувшись серого с прожилками зеленого мха камня, понял, что плыл не один. Романов сплевывал воду и держался за серый камень тоже. Мокрые волосы гладко повторяли форму черепа, но одна прядь пересекала лицо, и Сергею нестерпимо захотелось убрать ее своей ладонью. Он отвел взгляд, через молочную пелену было едва видно берег, едва слышно людей. Они зависли здесь и сейчас вдвоем за гранью. Романов кивнул Сергею, Сергей кивнул в ответ и они поплыли обратно. Красивое мгновение, туманный эпизод , почему-то щемящее сердце. А вечером у дуры Бельской и ее подруги не оказалось каркасных палок для палатки. Сергей подозревал, что специально – уж больно Романов был завидный жених, только он оставлять ее у себя не пожелал. «Неуместно это, не находите?» сказал невозмутимо, на что Пестель оскалился. Он был бы не прочь с Бельской в одной палатке затусить, да вот беда – ее подруга, с которой он уже тусил в свое время, посчитала уже это неуместным. Детский сад. Расселили палатку старожил по принципу уплотнения оставшихся палаток, начали с самых барских. Одиночные палатки были только у Трубецкого, который приютил Рылеева и его вечную гитару, и у второго - Романов молча взял Сережин рюкзак и понес его в свою палатку, на отшибе. Пестель пошел тесниться к Бестужевым. А к девушкам, Сережа видел краем глаза, пришел на вечерний постой Михаил Рюмин. Нет, не детский сад – пионерский лагерь какой-то. Палатка у Романова была, как говориться «зашибись»: дорогая, навороченная. Легкая и прочная, высокая, что стоять можно была, застежка выпендрежная, а не на молнии. И просторная: тут бы и третий влез. Вот поди ж ты, Романов разьезжал на обычном мерсе (чем сильно удивил и притушил злость Пестеля), а не на Ломбардини, как его старший брат, вообще брендами не отсвечивал, а вот палатку взял наилучшую, в этом Сергей понимал. На второй день Рылеев поймал кураж и волну – распелся соловьем – бренчал и бренчал на своей гитаре свое же, травил душу у вечернего шумного и смешливого костра. Пестель пустил термос с живой водой по кругу. Сергей отлил себе немного и крутил задумчиво аллюминивую кружку между пальцев, спасибо Паша, вчера напробовался на свою голову. Романов сидел напротив, вытянув длинные ноги к костру, смотрел то себе под ноги, то на Сергея, вроде украдкой, а вроде так палевно, что начинала гореть шея и возможно Пестель и сам обо всем догадается, не нужен будет разговор. Сергей пытался вспомнить все, понять – чего их так впаяло то друг в друга? Вроде ж и не общались толком, но Сергей всегда знал, когда Романов присутствовал. Волосками на теле, как сейчас,третьим глазом, нутром чуял, вот Романов в помещении, иногда по Пашиной ухмылке, часто по ноющему затылку в который неотрывно смотрели, но знал. Романов всегда садился позади него. Еще были легкие, почти случайные мимолетные фразы, вскрывающие невозмутимое лицо сына и брата «самого», как консервный нож банку сгущенки. Не светские, нет, Муравьеву-Апостолу всегда жала вторая часть фамилии – ему искренне были интересны люди, их поступки. «Почему Питер, не Москва?» - когда пришел раньше времени, а Романов был уже там, на задней парте. И неожиданный ответ, который ел его несколько недель потом «Тут красивее». И было «Что сегодня в столовке?», «Смотрел Братьев по оружию, нет? Посмотри» и частое «Спасибо, что подвез», то до метро, что иногда до самого дома. Пестеля, да и никого другого Романов не подвозил, Сергей не видел, и никто не хвастал. Романов когда перевелся из МГУ своего- представился «Николай», а Сергей его Колей все-время звал, не специально, просто вырывалось всегда «Коля» , а потом уж мысль догоняла слова, но уже не исправить, да и глупо как-то (Пестель злорадно звал вашей милостью в лицо и козлом высочеством за глаза.) Тут в этой высокой, безгранично дорогой палатке, на чужой территории, обустраивая спальное место в первую ночь, когда уже все легли, костер потушили, а Рылеев отбренчался даже у Трубецкого (или тот гитару отобрал), внезапно вспомнил. - Николай,- пропуская вперед через бесшумную дверь тамбура, наклонил подбородок к груди на военный манер, поправился.- Николай Павлович. Николай Павлович закаменел телом, зыркнул глазищами вдруг ставшими зелеными с придурью и ответил внезапно мягко: - Сережа, - хотя всегда звал его Сергеем с непроизносимым, но фантомно присутсвующим отчеством. И сглотнул. В ушах зашумелоло, а потом все звуки стали глуше, они словно опять остались вдвоем в молочном вареве тумана, и Романов, Николай, Коля смотрел таким тянущим за душу взглядом, что впору было обвинять в колдовстве. Иначе что, как и почему Сергей решительно не понимал. Он отвел взгляд, оборвал морок, засуетился с рюкзаком в партере. В палатке было жарко – новомодная ткань отлично держала тепло, можно было раздеться до неглиже. А потом Сергей резко встал, а Николай оказался слишком близко, и рука Сергея проехалась по его джинсовому бедру, голому торсу, пальцы оказались в непосредственной близости от паха. Они оба замерли, резко отпрянули друг от друга, только вот кисть Сергея почему-то оказалась в железном хвате пальцев Николая, и тот дернул его на себя. И красный, пылающий Сергей впечатался в белого, пошедшего алыми пятнами Николая: горящей кожей в горящую кожу, а потом плоть в плоть, потому что Николай вцепившись в его бедра стянул шорты, завалил на спальник, накрыл всем телом, зажал трясущимися руками руки над головой, целовал плечи, шею. Сергей вырывался, чтобы выкрутиться, оказаться сверху, оглядеть ошалевшим взглядом тело под ним, огладить плечи, вжаться пахом в пах и опять оказаться снизу, и опять наверху, и опять внизу, уже не борясь, а притягивая, охватывая сильное тело ногами сверху, ведя пальцами по мощной спине, пытаясь прижать больше, получить больше. Сергей не знал, что такое бывает, что такое может быть с ним, что его возьмут почти без спроса, что он позволит совсем без слов. У них ни смазки ни резинок не было, ни мыслей. Только дурь и бешеное желание одно на двоих.Он думал, что не уснет, но вырубился сразу, откатился на свой спальник, укрылся краем и как был, голый - уснул. И потом за целый день они и словом не перекинулись кроме этого несуразно нежного и виноватого диалога с «Сережа, больно?» Пить чачу не хотелось, хотелось трезвую голову и уразуметь – что с ним случилось, что случилось с ними. Рылеев после собственных произведений запел балладу Высоцкого, и у Сергея на лице прорезалась и оскалилась всеми своими острыми гранями безумия улыбка. Нужно только поднять верхний пласт- И дымящейся кровью из горла Чувства вечные хлынут на нас Вот тебе и ответ – гадание по Кондратию. Маша Волконская где-то на переферии (где всегда эти несколько лет был Николай) что-то сказала. С Машей Волконской Сергей строил любовь года полтора назад , в то время Николай встречался (недолго) со своей гламурно-роскошной немкой. Сергей хоть убей не помнил, кто первым с кем стал встречаться: он с Машей или Николай с Шарлоттой, и какая пара первой рассталась. Возможно, все было паралелльно. Маше Волконской было холодно. - Я принесу одеяло, у меня есть,- сказал в костер, отдал кружку в теплые руки Трубецкого, вскочил легко, пошел в свою-не свою палатку. В безумно дорогой палатке Сергей стукнулся о фонарь, подвешенный в центре под потолок, зашипел, отцепил подсветку и кинул ее на спальник. Не такая уж и высокая палатка, оказывается. Сергей, стоя на коленях, бездумно пошарил по своему рюкзаку, нащупал микро-пакет спасательного одеяла, встал, развернулся и уперся взглядом в Николая, преградившего собой выход. Николай смотрел на него в упор, не мигая. - Останься. Ей принесли, - сказал тихо, стоял и смотрел и не пускал никуда взглядом. Сергей замер перед ним, также не отводя глаз. Понял с оглушающей ясностью, что выполнит сейчас все, что попросит этот человек: убить, уйти, убиться. Остаться. Только Николай не попросил бы излишнего никогда. Сердце замерло и бухнуло вновь, вниз щекоткой когда Николай поднял руку и медленно ,завороженно повел пальцами по его щеке: невесомо и нежно, и все также изнывающе медленно наклонял голову, - словно спрашивая дозволения (словно ожидал отказа!), - пока губы не встретились и он не поцеловал его. Со стоном. Нужно было подождать когда все разойдутся, и вся ночь останется в их распоряжении. Но у Сергея выключился весь мозг. Вымело все мысли. Было плевать видно ли их силуэты, слышно ли их. Он притянул Николая к себе за рубашку (одна последняя промелькнула - кто носит рубашку в походе?!), впаялся телом в тело, вплел пальцы в мягкие волосы, застонал ответно в рот. К своим выводам он пришел. Просто так случилось, что за свои двадцать пять лет он впервые влюбился, так получилось, что в мужчину, и так повезло, что тот похоже любит его в ответ. Также безумно.