bittersweet

Руки на кафель, щекой в стену: терпи, хули. Ногти скребут по белому, срываются с гладкости; — ай. Холодно. Серёжа чувствует себя безответной девочкой с задранным ситцевым платьем. Поджимает губы, бездумно смотрит вбок и мимо; почему-то даже не тошно, просто никак. Скучно. Даже когда против воли, во время течки, с ладонью на горле, кровь размазывая по подбородку, — всё ещё скучно. Больно ещё. Ну, тут ожидаемо: когда грубо, всегда больно. Вопрос в другом: возбуждает ли боль, и в данном случае ответ отрицательный. Серёжа упирается в стену лбом и локтями. Выдыхает синхронно с рваным толчком, в голове крутится: быстрей бы закончилось. Муторно как-то, как с повыцветшей плёнки. Не так и не то. Олег не такой. Не тот, кажется. Долгое время был номером один, сейчас даже не третий; после десятого где-то. Не спасает армейский ремень, не способствуют загнанные под крайнюю плоть шарики-штанги. Хотя Серёжа хрипит, задыхаясь, и дрожит как сука — тело тупое, телу главное кончить. Телу не так важно, кто ебёт, ему главное качество. Олег ебёт хорошо. У Олега вообще много плюсов, Олег хороший, Олег Серёжу любит и Серёже во всём потакает — это и плохо. Из-за того, что Олег с Серёжей шёлковый, он Серёже неинтересен. Это подло как-то. Серёжа честно пытается, сублимирует, пробует новое. Нет, нет, снова нет; бесполезно. Мёртвая точка, тупик. Где-то проебал Серёжа нерушимую любовь истинных и ничего тут уже не сделаешь. Неловко даже. А так хорошо начиналось: с детства вместе, надо же, крепкий союз альфа-омега, искры, нежно в шею лизнуть — инстинкты в гармонии с социальным. Запах ещё тогда только-только вскрылся, после первой течки в голову стукнул: Олег пах как лес после дождя. Говорил, что Серёжа пахнет петуниями, пряно и удушающе-сладко. Серёжа думал: надо же, какой банальный запах, обидно даже. Да, очень обидно. Олег целует руки и смотрит подстреленным волком. Олег красивый, у него такие чёрные глаза, такие руки; — Олега нельзя не любить: он Серёжин истинный, но, оказывается, не любить очень даже можно. Серёжа отворачивается. Надоело и не нравится, наотмашь по лицу бы влепить и сказать: «ты хоть сдачи дай, тряпка». Только не сработает. Олег на Серёжу руку не поднимет: слишком любит, говорит, да и омеги же хрупкие, как можно. Серёжа на это или на что-то другое, более глобальное, злится, задевает Олега плечом, выметается из комнаты. Олег идёт следом, весь такой понимающий, правильный, — вот этот слащавый троп, когда альфа терпит капризы омежки. Фу блять, аж передёргивает. Серёжа настолько не любит, что это пиздец просто, когда успел. Серёжа хочет сделать побольнее, плюёт ядом в лицо, не подпускает к себе, и — ничего. Олег рядом, Олег терпит. Серёжа проверяет границы, а границ нет; ну, что ж, тогда можно и попользоваться. Нелюбимых ведь использовать проще. Проще ведь? Проще, конечно. Серёжа по умолчанию принимает концепцию равноценного обмена за единственно верную: ты даёшь мне собой манипулировать — я тебе просто даю. Олег так влюблён, так привязан и так послушен — Серёже кажется, что он играется с неисправным ППШ, и главное не направлять на себя, потому что не угадаешь, когда чихнёт восьмым калибром в лицо. Олег психопат, а с Серёжей тихий и ласковый, а Серёжа сам нездоров от слова совсем, и это всё хорошо не кончится — такое хорошо никогда не кончалось. Олег хочет детей, Серёжа детей ненавидит, Олег целует с закрытыми глазами и Серёжа думает: знает или не знает? Хочет напоминать постоянно, каждые три минуты: «я тебя не люблю», я просто позволяю тебе быть, потому что я омега и мне это не то чтобы нужно, но чисто с точки зрения физиологии — да, очень. Когда Олег хочет поцеловать ещё раз, Серёжа хочет спрятать бритву под языком. Серёжа не любит врать и, как это часто бывает, врёт постоянно: по-другому просто не получается. По-пьяни, в течке или когда одна личность отмыкается на другую, Серёже кажется, что Олег ему будто бы очень нужен, и каждый раз, каждый ёбаный раз, Серёжа говорит вслух. Это самая фальшивая искренность, от неё потом выворачивает и кислит на языке, — Серёже, на самом деле, сойдёт любой. Олег — ну, Олег просто рядом. Олег удобный. Олег безотказный. Олег… Олег. Серёжа развлекается: Олег, подай, Олег, принеси, Олег, сделай, Олег, достань, Олег, убей. Кусает раскрытую руку, ищет пределы возможностей. Предела нет, возможности безграничны; верти, как хочешь. Хотя, наверное, лучше не надо бы. С повышением сложности требований повышаются запросы: Олег забывается. Это метки, это ненужные взгляды, это запах геосмина повсюду, — Серёжа, вроде как, не должен быть против, но давать Олегу превышенные полномочия желания нет. Поэтому Серёжа осаживает. Пощечиной, сведёнными коленками: прекрати, отпусти, не хочу. И работает. Пока ещё работает. Пока, потому что — Серёжа чётче некуда понимает — скоро уже не будет. Нездоровая фиксация и природная жажда крови (альфа же), абстинентный синдром по адреналину; вот-вот вырвется, накроет лавиной монструоз, взращенный в две пары рук. Типа-любовь. Не страшно, на самом деле. Серёжа не боится. Серёжа устал, Серёжа на ночь опять выгоняет Олега из комнаты; кошмар наяву сменяется кошмаром во сне. Когда Олег первый раз убивает по своей воле, Серёжа не удивляется. «Первый» — чисто номинально, скорее всего, далеко не впервой, просто тут Олег приносит трофей: перемазанные кровью часы и паспорт. Молча кидает в ноги, уходит мыться. Серёжа брезгливо морщится: по простыни расползается красное, придётся перестилать. (Паспорт одного из бывших Серёжа предпочитает облить уксусом и сжечь, но чужой морозный запах из комнаты почему-то не уходит.) Это не сюрприз, хоть и неприятно. Прогресс ревности до пиковой точки был одним из вопросов времени. Серёжа не готов (к такому нельзя быть готовым), но и не удивлён: нечему удивляться, вполне в характере Олега. «Характером» Серёжа зовёт то, что осталось от личности. ПТСР повыел улыбки и запал, залепил сверху манией, а звериное требует кровавую баню; мрачной харизмой заклеены дыры в чернеющий космос. Иногда космос рвётся наружу, холодный и жуткий, но в космосе вакуум и ничегошеньки нового, — Серёжа знает все движения наизусть, уворачивается от замаха. Удар не идёт до конца, рука замирает в воздухе и дальше обычно самое тяжёлое: на коленях тихое «прости» на репите и судорожная хватка. Так странно и смешно, когда синяки оставляют порывы раскаяния. А Серёже невесело. Серёжа скучающе делает выпад, передвигает на линию атаки ключевую фигурку. Надоело. Хочется избавиться, потом долго мыть руки в сортире, пока не кончится дешёвое мыло, только бы отмыть запах сырой земли; как вообще можно было в такое влюбиться? Олег уходит — Серёжа прищуривается в затылок. Серёжа буквально чувствует тяжесть беретты в руке. Беретта красивая, Серёжа тоже красивый — человек и стальная смерть сливаются в единый ансамбль. Олег оборачивается. Серёжа думает: какие страшные, неживые глаза. Серёжа метит: вот бы чуть выше… Поцелуй в лоб сияет красной точкой прицела. Выстрел. (Ранен. Убит.)