не совсем честно.

Мальчишки гонят его по школьному двору. Он быстро перебирает ногами, мимолетом смахивает с глаз уже слишком отросшие, рыжие кудри, шлепает по лужам, совсем не глядя по сторонам. Легкая куртка расстегнута, в кедах чувствуется сырость — носки уже явно промокли. Рот приоткрыт, и громкие вздохи от такого бега вылетают из мальчишки, щеки розовеют, а где-то под боком начинает неприятно и болезненно покалывать. Он не обращает на это внимание, продолжает бежать, оставляя после себя брызги луж. Перед ним — высокий забор, огораживающий территорию школы. Спортзал недалеко, но мальчишки из девятого «Б» еще ближе, и он видит по их лицам, как они рады, что, наконец, сумели завести его в тупик. И он сейчас, как маленькая лань, стоит в окружении охотников. — Ну, вот и попался, — говорит тот, что стоит в середине, между теми двумя. У него короткий «ежик» на голове и выбито два передних зуба. Он худющий, но высокий, выше их всех, и голос у него уже прорезавшийся, и глаза абсолютно дикие. — Сейчас мы тебя отлупим, а если расскажешь классухе или директрисе, или еще кому, то в следующий раз отлупим еще сильнее. Понял? Сережа спиной вжимается в деревянный забор в облупившейся краске — дальше отступать некуда, а эти трое все надвигаются. Он смотрит на них со страхом, потому что шансов никаких нет, потому что ситуация безвыходная, да и к тому же, это все — замкнутый круг. Ведь жалуйся или не жалуйся — в следующий раз изобьют опять. А всем плевать на это. И на него им плевать. — Я спрашиваю тебя — ты понял? — рявкает старший, да и так в момент рывком поддается к Сереже, что тот от страха зажмуривает глаза и пытается отвернуться к забору. Худое тело пробирает дрожь. Тот больно хватает его за острые плечи и встряхивает, не жалея, так, что Сережа пару раз ударяется головой об забор. — П-понял, — помято отвечает рыжеволосый мальчик. Тот удовлетворенно кивает, отступая на шаг, но не успевает Сережа и полностью глаза раскрыть, как во впалую щеку прилетает удар кулаком. Удар совсем неумелый, неправильный по технике, да и в целом выглядит нелепо, но Сережа этих тонкостей не знает, не думает об этом. Думает только о том, как же больно и неприятно жжет щека, думает, что струившаяся из носа кровь сейчас запачкает ему белую, школьную рубашку. Из глаз начинают течь соленые слезы, то ли от боли, то ли от обиды, может, от всего вместе. Они смешиваются с кровью и каплями падают на рубашку, кеды, затекают в рот густой жижей. — Пацаны, налетаем, — дает команду беззубый. Второй удар приходится в живот, и Сережа складывается пополам, почти скулит от боли и ревет еще сильнее. Затем кто-то бьет его по хребту, отчего он падает на асфальт, а потом в районе солнечного сплетения ощущается такой сильный пинок, что тело начинает гореть, а Сережа — задыхаться. И ему, четырнадцатилетнему мальчику, действительно кажется, что он сейчас умрет. Он с болью вскрикивает, и пинки с ударами прекращаются, думает, что обидчики испугались, что он так крикнул. Ощутив секунду без нападений, Сережа сворачивается в калачик на асфальте, хотя, по-хорошему бы, ему подняться и убежать прочь, но ему настолько больно, что даже подтянуть колени к груди — что-то наравне с пыткой. Спустя пару секунд он слышит шаги. Неспешные, громкие и широкие, и сразу понимает, что идет взрослый — либо учитель, либо тренер, может, кто-то из старшеклассников. — Эй, мелочь, — отдаленно слышится чужой, низкий и совсем незнакомый голос. Мужской, грубовато-резкий и неприветливый, и Сереже стоит только гадать о том — повезло ли ему или нет. — Вы чего там устроили? Шаги все ближе и ближе, и мальчик старается не двигаться, не всхлипывать, даже не дышать, может, надеясь, что так он исчезнет, провалится под землю, и его не найдут. Но только вот зря и тщетно. — А вы как-то не подумали, что трое на одного — это не совсем честно? — продолжает голос. В ответ ему лишь несвязное мычание. — Совсем что ли страх потеряли? А ну брысь отсюда, и чтоб я больше вас не видел. Ублюдки малолетние… Последняя фраза уже сливается с быстрыми, шаркающими шагами, отдаляющимися, переходящими на бег. Сережа понимает, что его обидчики ушли, что их кто-то прогнал, но вот смелости и сил подняться на ноги и посмотреть в глаза своему спасителю все еще нет. Тело изнывает от боли, и Сережа ноет вместе с ним. — Эй, ты как вообще? — он чувствует прикосновение к собственному плечу, но только не такое, как пятью минутами ранее, а более мягкое и не угрожающее. Будто бы даже ласковое. Он опускает руки, которыми прикрывал лицо, опираясь на локти, приподнимается. Больно. С первым же рваным вздохом через нос он чувствует запах резкого, мужского одеколона или дезодоранта — непонятно до конца. Но чего-то мужского и взрослого. Открывает глаза и видит перед собой парня — не мужчину, парня — наверняка, просто старшеклассника. У того чуть кудрявятся волосы — Сережа думает: «ух ты, прям как у меня» — и уже на щеках небольшая щетина. Глаза небесно-голубые, а еще до страшного встревоженные, и Сережа вновь думает — «неужели это он за меня так испугался?». — Нормально себя чувствуешь? — спрашивает парень, и Сережа вроде хочет ответить что-то, но изо рта вместо слов вылетает какой-то сдавленный всхлип и полустон. — Понятно. — Нет, все в п-порядке, — спустя десяток секунд отвечает Сережа хилым, тихим голосом. В ответ — кивок. — Ну, пойдем к завучу, значит, — серьезно говорит парень и в следующую же секунду видит, как у Сережи глаза со страхом расширяются, и он растерянно хлопает оранжевыми ресницами. — Чего? Нет? — Н-нельзя к завучу, — сдавленно отвечает мальчик. — Ты что, не слышал? Я если нажалуюсь, то они еще сильнее меня поколотят. — Понял, — и тяжелый вздох. Сережа понимает, что доставляет лишь хлопоты, от этого становится грустно, и глаза слезятся. — Давай я тебя тогда хоть до дома провожу. Тебе сейчас не на урок надо, а умыться желательно. Вон, все лицо в кровище, да и рубашка заляпана. Сережа рефлекторно отпускает взгляд на свою новую, белую, накрахмаленную рубашку, на которой засыхают и растягиваются капли крови. Воротник запачкан, и грудь изляпана, липнет к телу неприятно. На штанах внизу грязь, куртка мокрая и кеды тоже — насквозь. Глаза у Сережи слезятся, слезятся, и он тихо всхлипывает. — Эй, ты чего это? — парень тихонько трясет его за плечо, заставляя посмотреть на себя. — Я в… грязи… весь, — между вздохами отвечает Сережа, утирая ладонями слезы со щек, оставляя на лице разводы из слез, крови, соплей и грязной, дождевой воды. — Ирина Алексеевна расстроится… — А кто это — Ирина Алексеевна? — Моя воспитательница из детдома. — А, вот оно как, — отвечает парень спустя двухсекундную паузу. Задумчиво трет подбородок. — И что она, твоя Ирина Алексеевна, ругаться будет? — Нет, — отвечает Сережа даже чуть удивленно, будто бы не верит своим ушам и будто бы даже не допускает мысли, что его воспитательница будет на него ругаться. — Просто расстроится. Ей и так от меня одни проблемы. А рубашку… мы ее недавно купили… с ней вместе ездили. На рынок. — Все ясно, — говорит. — Если хочешь, то можем дойти до меня, я тут недалеко живу, на соседней улице. И закинем твои вещи в стиралку. Сережа смотрит пугливо, утирает нос. Может, он еще слишком маленький и наивный, ведь опасности почти не чувствует. А, может, дело в том, что никакой опасности и нет. Может, ему действительно просто хотят помочь. Он поднимается на ноги и слегка покачивается. Старшеклассник, до этого сидящий перед ним на корточках, тоже выравнивается и вмиг становится на голову выше. Сережа ему по плечо. — В детдоме говорили, что нельзя с незнакомыми… — начинает мальчик. — Я Игорь, — резко отвечает старшеклассник. — Игорь Гром из десятого «А». А тебя как зовут? — Сережа, — несмело отвечает мальчик. — Разумовский Сережа. Игорь, оказывается, живет действительно недалеко — в пяти минутах ходьбы. Живет он в сталинке, в доме с высокими потолками и красивым окном необычной формы, выходящем на жилую улицу так, что внизу можно видеть текущую петербургскую жизнь. В квартире почему-то очень темно и немного грязновато, и пахнет она странно. Пахнет жизнью. Не детдомщиной, к которой привык Сережа, а настоящей, обыкновенной жизнью. Еще Игорь рассказывает, что живет только с отцом. Сережа про мать не спрашивает, может, просто не успевает. Старшеклассник говорит, что его отец работает в милиции и ловит преступников, с гордостью в голосе и восхищением говорит, что когда вырастет, то тоже хочет быть, как он. «Иногда задерживается допоздна, но это не страшно» — добавляет Игорь. Он дает Сереже свою выцветшую кофту, а его куртку закидывает в стиралку, рубашку — в таз и вручную моет в ванной. Разумовскому от этого неловко, он краснеет и вжимается спиной в спинку дивана, куда его усадил Игорь, будто бы пытаясь в нем спрятаться. Поджимает под себя босые, холодные пятки — носки тоже в стирке — и нервно сдирает чуть отросшими ногтями кожу на губах и слизывает кровь мимолетом. Игорь говорит, что пятна почти отстирались и осталось только рубашку еще раз прогнать в машинке и высушить — и будет как новая. Сережа робко улыбается и тихо благодарит. Старшеклассник спрашивает, не хочет ли он кушать, и делает на них двоих четыре бутерброда с колбасой и майонезом, наводит чай с тремя ложками сахара. Говорит, что у Сережи волосы классные, что они будто бы горят. Сережа краснеет, и щеки наливаются и становятся по цвету почти такими же, как горящие волосы. Он чувствует себя комфортно рядом с Игорем, ему кажется, что они даже вполне могли бы быть друзьями. За окном уже темнеет, и Сережа понимает, что как-то загостился. Наверняка, его уже потеряли, и ему нужно бежать, чтобы не опоздать к комендантскому часу. Рубашка еще немного мокрая снизу, в районе плеч и локтей, куртка толком вообще не просохла, но зато чистая. Игорь говорит, что под таким ветром и в мокрой одежде Сережа точно заболеет, поэтому просит, чтобы тот надел еще кофту. Сереженька слушается. — Слушай, — говорит вдруг Игорь, когда они уже проходят в переднюю. — Если еще пацаны из школы обижать будут, то ты говори мне, ладно? — Л-ладно, — смущенно отвечает Сережа. Он ныряет за дверь, как-то неловко и нервно машет Игорю рукой на прощание и спускается по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Ему, конечно, попадает. Его отчитывают по возвращению в детдом, потому что он все-таки опоздал, но его это никак не трогает. У него на губах селится мягкая и теплая улыбка. Может, он, наконец, нашел себе друга. Когда Сережа видит Игоря в коридоре, сидящем на подоконнике в окружении других старшеклассников, то ему становится немного не по себе и страшно. Подойти боится и не особо хочет, — и тогда Игорь подходит сам. Каким-то образом вылавливает его на переменах или в столовой, спрашивает о том, не достают ли его одноклассники, угощает конфетами и булочками из буфета. Сережа улыбается одними уголками и краснеет — рядом с Игорем он выглядит совсем несуразно и будто бы не в тему. Ему нравится общаться с Громом, но каждый раз неловкость и сомнения, каждый раз мысли о том, а не раздражает ли он Игоря, не делает ли он это только из жалости. От этих мыслей ему страшно. Не по себе. Он их гонит и старается забыться. Как-то раз они гуляют после школы под дождем. На улице уже не тепло — конец октября уже, и дождь неприятно-холодный, но зонтиков у них с собой нет, и они идут, совсем уже промокшие до нитки. Игорь провожает Сережу, потому что боится, что к нему опять пристанут и отлупят. Но они никого не встречают, особенно в такую-то погоду, просто идут по ручьям и болтают про уроки. Ну как, болтает в основном Гром, потому что у Сережи просто нет столько уверенности и сил, чтобы на равных вести диалог, и он по большей части просто слушает. Когда они прощаются, Сережа пробирается к себе в комнату и сразу садится за уроки. В считанные секунды дождь набирает обороты, и мальчик надеется, что Игорь сумеет побыстрее добраться до дома. Он сразу видит в нем перемену — бледнее обычного, под глазами круги, сонливость и заложенный нос. Игорь выглядит как живой труп. — Я это, похоже, простудился, — говорит он, опускаясь на подоконник рядом с Сережей. Младший слышит это, и брови сдвигаются к переносице. Если бы Игорь не провожал его вчера, то не заболел бы. Мальчик вновь чувствует вину. — Завтра на больничный сяду. Сегодня пришел просто, чтобы тебя предупредить. — А надолго? — неуверенно, но явно разочарованным и робким тоном вопрошает Сережа. Старшеклассник замечает. Улыбается, старается его подбодрить. — Всего лишь неделька, — беззаботно отвечает тот. — Или даже меньше. Вот увидишь — и глазом моргнуть не успеешь, а я уже снова буду сидеть тут с тобой, но только более здоровым. Сережа кивает и несмело улыбается, хотя самому тревожно до жути, до чертиков. После уроков Игорь вновь хочет проводить его, но мальчик говорит, что не нужно — все и так нормально, и Гром лишь кивает. И вправду нормально. Без происшествий Разумовский добирается до детского дома и даже, вроде как, перестает тревожиться. Игорь не ходит уже четвертый день. Мальчишки гонят его по школьному двору, и ему кажется, что где-то он это уже видел. Только он отчетливо понимает, что в этот раз Игорь его не спасет, — его вообще никто не спасет. Дважды в одну речку люди не входят так же, как и Сереженьке Разумовскому не может дважды повезти так крупно. В этот раз менее больно, и он думает, что это из-за того, что он полностью смирился. Он только вновь сворачивается в позу эмбриона и прикрывает руками лицо, но тщетно, на самом деле. Сереже больно, и он даже не понимает — за что ему это? Почему в этой иерархии именно он стоит в самом низу, почему и, главное, за что ему достается? Обида подкатывает к глазам солеными слезами. Он не успевает застать момент, когда все кончается, только открывает глаза — рядом уже никого нет. Больно. Очень. Но терпимо. Поэтому он, стиснув зубы, поднимается на ноги, закидывает на плечо тяжеленный портфель и очень медленно бредет в нужную сторону. По щекам продолжают катиться слезы. Ирина Алексеевна ахает и охает. Сереже стыдно и больно, он отпускает вниз глаза, прячет взгляд. Он знает, что она его ругать не будет, не будет наказывать, но почему-то именно перед ней ему больше всего стыдно и неприятно. Она ведь к нему хорошо относится. И он не хочет подводить. Он ложится на больничный до конца недели и с полуулыбкой думает, что теперь они с Игорем вдвоем лежат по домам и болеют. Разными болезнями, правда, но так. Да и, если честно, то не хочется рассказывать ни о чем Грому, не хочется заставлять его вновь беспокоиться. Но без школы ему спокойнее. Неожиданно подвернувшиеся выходные в середине недели делают его чуть более счастливым, и он даже представляет, как они с Игорем выйдут в один день, и ему больше не нужно будет волноваться, ведь рядом будет Гром. А потом, через пару дней, приходит Ирина Алексеевна и говорит, что Сережа больше в эту школу не пойдет. «Потому что над тобой там издеваются, и я перевожу тебя в школу поближе — в тридцать пятую», — говорит она, и Сереже от этого грустно, как никогда. Он тихо ревет в подушку ночью и ходит понурый всю следующую неделю, пока воспитательница решает бумажные дела касаемо его перевода. Новая школа, по правде, оказывается полным отстоем. Сережа чувствует себя еще более одиноким, чем до знакомства с Игорем. Он не видел его полгода и уже начинает отвыкать и забывать черты юношеского лица, но то, какое тепло и безмятежность он чувствовал, когда они дружили, Сережа не забудет никогда. Он хотел встретиться с Громом, даже пару раз собирался сходить к нему в гости, но боялся. А потом прошло слишком много времени, за которое Игорь никак о себе не напомнил, и мальчик, — хоть не признает этого сам — просто задушил себя мыслями о том, старшекласснику просто не до него. Сережа сидел на старых досках, выброшенных речкой на песочный берег. Ему нравилось думать, что это, может быть, обломки какие-то иностранных кораблей, которые были вынесены сюда течением, но, в то же время, он был уверен, что все было намного прозаичнее. Наверняка, это просто обломки старой лодки, выброшенной на берег после того, как ее хозяин потонул от того, что был пьян. Что-то вроде того. Мимо него проносится большая, черно-белая собака, а за ней — трое шумных мальчишек с трудом бегут по сухому песку за бедным псом. Сережа глядит им в след. Собака пытается пролезть через обломки и старые рыбацкие сети, разложившиеся по острову, но путается и оказывается в западне. Громкий скулеж разносится по берегу, и Сережа двигается ему навстречу. Собака мечется из стороны в сторону, старается выпутаться, а мальчишки звонко смеются. Один из них — средний — берет с песка крупный булыжник и уже собирается замахнуться. Сережа проглатывает волнение и вставший в горле ком вместе со страхом и слюной. Прочищает голос кашлем и громко окликает их. — Эй, — голос все еще слегка дрожащий. — Вам не кажется, что трое на одного — это как-то не совсем честно?