Let's fall in love

Чонгук с самого момента пробуждения знал, что к концу дня будет чувствовать себя уставшим. Уставшим, словно старый пожёванный листок салата. Их съёмочный день начался рано утром, так что парни едва успели позавтракать, а потом на микроавтобусе, где все шестеро тут же отрубились, их повезли на съёмочную площадку. Чонгуку так не хватало Юнги. Он понимал, конечно, что старшему нужно время на восстановление после тяжёлой операции, и Гук ни в коем случае не хотел, чтобы хёна в будущем что-то беспокоило, или, не дай Бог, случился рецидив, но всё же сниматься без привычной сонной мордашки старшего было так грустно. Обычно его можно было потыкать пальцем в пухлую щёку, на что он забавно ворчал, или попытаться поднять в воздух под умилительные крики и приказы поставить на место, и это всё, на самом деле, работало лучше всякого кофе. Но вот Юнги нет, он где-то там восстанавливается после болезни, и они все звонят ему время от времени, но, чёрт, как же хочется прижать к себе низкорослую худощавую фигурку, бубнящую что-то в грудь каждый раз, когда Чонгук сгребает старшего в свои медвежьи объятия. Не хватало его, конечно же, не только в такие моменты. Что-то солнечное и игривое просыпалось в Гуке каждый раз, как Юнги запускал пальцы ему в макушку. С замиранием сердца младший вспоминает это хёново: «Гук-и, спой». И он пел каждый раз. Тут же подключались и остальные, но начать Юнги всегда просил его, Чонгука, и это знание, словно маленькая драгоценность, лежало в душе Чона, грея его изнутри. Чимин отлично понимает это его состояние, маленьким клубочком прижимаясь ближе в автобусе. Вот, пожалуй, на ком отсутствие старшего отражается сильнее всего: Пак даже улыбаться стал чуточку реже, ну, насколько это возможно для его солнечной натуры. Парни каждый раз говорят: семь минус один — равно ноль, и это чистая правда: убери одного — и их карточный домик рассыплется, точно башня дженги, из которой вытянули важный брусок. Настроение на съёмках, однако, не подавленное, отнюдь нет. В конце концов, это ведь не концерт, тут, пусть их семья и неполноценна сейчас, присутствуют шесть из семи её членов, а потому грустить всё равно не получается, все смеются и одобрительными криками оценивают образы друг друга. Тут-то Гуку и выпадает возможность на время забыть о тоске по одному из старших хёнов, потому что один другой его хён, обращает всё внимание на себя, выбив из груди оставшийся воздух. «Боже, кто ему позволил это…» Сколько бы он ни смотрел, это никогда не кончится, потому что насмотреться на такого, как Ким Тэхён, невозможно. Ты можешь сколько угодно раз видеть в зоопарке тигра, но потом, когда он выберется из своей клетки, подкрадываясь к тебе на своих невозможно мягких лапах, ты всё равно будешь парализован магнетическим золотым сиянием его глаз. И Боже… Чонгук так влюблён… Сходство старшего с представителями семейства кошачьих сейчас просто потрясает воображение. Наряд Кима мог бы выглядеть совсем непримечательно, ибо чёрной водолазкой и классическими брюками кого-то вряд ли можно удивить, но пикантности образу добавляют кожаные сапожки и шубка, надетая поверх чёрного образа и превращающая Тэхёна в настоящего тигра. И да, этот наряд мог бы выглядеть непримечательно, однако ж, его носит сейчас Ким Тэхён, а это значит, что о таком понятии, как «непримечательность», вы можете сразу забыть. Боже, все эти взгляды в камеру... Чонгук чувствует себя раздетым, раздетым и изнасилованным. Его маленький внутренний кролик скулит, оттого что не знает, бежать что есть мочи из лап опасного хищника или поддаться дразнящему жаркому огню, бушующему на дне чужих зрачков. Гук замечает, что стал сглатывать в два раза чаще с того момента, как начались съёмки Тэ. Остальные тоже явно впечатлены новым луком Ви, но никто не реагирует так остро, как младший. Он проверяет это, найдя в себе силы на секунду посмотреть по сторонам. Но когда он оборачивается… ох… ему едва удаётся сдержать стон возбуждения. Тэхён смотрит прямо на него, в глубину его души, сердца, сознания, обжигая своим пламенем самые тёмные уголки и заполняя всё своим жаром. Чонгук горит изнутри, его дыхание учащается, на лбу выступает лёгкая испарина. — Ты такой очевидный, Боже, — хихикает стоящий рядом Чимин. Глаза Пака удовлетворённо скользят по одежде Тэхёна и принимаемой им позе, Чимин явно одобряет настрой своего лучшего друга, ведь неординарность Ви является его визитной карточкой, она нередко пробуждает вдохновение в других участниках, помогая им раскрыть свой потенциал и показать даже лучший результат, чем они могли бы при обычных обстоятельствах. «Долго смотреть на это я не выдержу…» — думает бедный Чонгук, чувствуя, как напрягает член под сдавливающей его тканью кожаных штанов. Чонгук часто носит чёрное, это правда, но он предпочитает оверсайз-вещи, не стесняющие движений и дающие телу максимально расслабиться. Он привык, конечно, что из его красивого тела (он знает, что оно красиво) стилисты и менеджеры стараются выжать максимум, потому что, конечно же, фанаты будут в восторге. И Гуку не жалко, правда, он рад, когда радуются Арми, но, чёрт, нельзя ли было выбрать что-то менее обтягивающее в этот раз? И вообще, как ему теперь выходить к камере, если его стояк скоро начнёт ощутимо выпирать сквозь штаны? Словно услышав его мысли и опасения, Тэхён отходит чуть дальше, к заднику, и встаёт в пол-оборота, смотря, однако ж, отнюдь не в камеру. Чонгуку снова приходится утонуть в ней: горячая, золотая карамель топит его с головой, сладкая и тягучая. Он снова просто маленькая наивная муха, которая повелась на сладостный аромат и красивые сахарные переливы. Ким задерживает на нём взгляд, и Чонгуку предоставляется больше времени для того, чтобы хорошенько рассмотреть все чувства в глазах старшего: Тэхён любит его. Боже, Чон осознаёт это так ярко в эту секунду. Всё то жаркое желание до сих пор присутствует в глазах Тэ, но теперь, когда его взгляд обращён на его любимого младшего, на его Чонгук-и, его крольчонка, всё иначе: кроме игривой сексуальности на дне его зрачков истинные чувства. И это целый коктейль из нежности, желания, обожания, теплоты и самую капельку властности. О да, Чонгук знает, каким Тэхён может быть, если действительно захочет показать свою власть над младшим, воспоминания об этих жарких моментах, полных несдержанных стонов и рыков в покрасневшее от укусов ушко, надёжно хранятся в памяти Чона, заставляя его краснеть пря всяком удобном и неудобном случае. Он краснеет и сейчас, закусив губу, и не знает, как отвести взгляд от такого красивого и любимого лица.О Господи, как же безнадёжно он влюблён… Оцепенение спадает с него, когда Ким легко, словно весит меньше пушинки, покидает белое пространство с нацеленными объективами и отходит «за кулисы», тут же обнимая младшего сзади, окутывая ароматом своего парфюма, а также особым запахом искусственного меха. — Я успел так соскучиться по тебе, — у младшего едва глаза не закатываются от бархатного мягкого баритона. — Ты словно замёрз, всё порядке, малыш? Такой напряжённый. — Всё в порядке, — пищит Чонгук и откашливается. — Просто ты… — Я был слишком горяч, не так ли? — самодовольство в голосе Тэхёна разливается широкой рекой. — Смотрел только на тебя, малыш, и так хотелось быть ближе, чтобы ты подошёл туда и я смог покрыть поцелуями твои вкусные щёчки. С этими словами старший кусает Гука за щеку, а тот чуть взвизгивает, тут же зажимая ладонью рот и краснея до кончиков ушей. — Нам нельзя целоваться на камеру, хён. — Ну и что? — дыхание Тэ напоминает тихое кошачье рычание, ещё не злобное, но предупреждающее, что опасность — вот она, рядом. — Я бы не обращал внимания на все эти камеры, да и к тому же видеть, как ты краснеешь под ними, – это самое лакомое для меня. Впрочем, ты бы очень скоро забыл об этом. Ким убирает ткань водолазки с горла младшего, открывая себе пространство, и тут же прикусывает кожу, оставляя собственнический багровый засос, придерживает младшего рукой под подбородком, чтобы тот не смог опустить шею, но какое там… Внизу живота у Чонгука разгорается пожар, он может только стонать тихонечко, да пятиться в тень, сжимая руку на бедре старшего. — Мой красивый сильный мальчик… Чёрт детка, как же красиво ты стонешь… — Х-хён… Мне скоро идти сниматься, хён… Как же Чону сложно всякий раз противиться желаниям старшего (а больше своим собственным), когда его шею так горячо и нежно терзают зубами, по телу разливается знакомый жар, присутствие любимого хёна ощущается так остро, дарует такое наслаждение. Так легко потерять голову. — Гук-и-и-и, — томно тянет старший. — Я соскучился по тебе, малыш. Чонгук чувствует, что боксеры там, где в них упирается головка, уже совсем влажные, а с кончика всё продолжает капать, потому что Тэхён ни на секунду не прекращает своих ласк, то пробираясь младшему между бёдер, поглаживая внутреннюю сторону, то щипая вставшие соски. — На нас смотрят, — каждое слово выходит с придыханием, Чонгук удивлён, что смог проговорить, а не простонать фразу. — Пусть смотрят. Сейчас ты выйдешь на белый фон, и что? Все будут смотреть на тебя. — И что же? — Только я могу так долго смотреть на тебя. — Так ты… ах… ревнуешь? — пальцы старшего чуть грубее сжимают шею, пока другая ладонь невзначай пробегается по ширинке. — Постоянно, мой зайчонок. — Эй, голубки! — до них долетает строгий окрик Намджуна. Лидер весьма неодобрительно косится на их позу, а также на весьма очевидно оттопыривающуюся ширинку Гука. — Тэхён, имей совесть, ему сниматься ещё, — старший подходит к парням, пока Ким с очаровательной улыбкой перекладывает руки на грудь Чонгука, продолжая просто мягко прижимать макнэ к себе. — И что вы вообще устроили, у всех на глазах-то? — А тебя Джин-хён искал. Лицо старшего Кима тут же меняется. — Что? Когда искал? — Минут пять назад. Он пошёл в подсобку, можешь поискать его там. Намджун хочет ещё что-то сказать, но нетерпение берёт верх, поэтому он просто кидает два строгих предупреждающих взгляда на каждого из парней, а потом удаляется в сторону лестниц. Чонгук поворачивается лицом к Тэхёну в кольце чужих рук. — Ты ведь соврал ему! В янтарных глазах лишь смешинки. — Угум, — своими длинными аккуратными пальцами старший убирает пряди от лица Гука. — Зачем? — А ты как думаешь, заюшка? — Ким ухмыляется. — Джун-хён просто пожирал глазами Джин-хёна на протяжении всех съёмок. Пусть хоть отдохнут в подсобке. Осознав, что имел в виду старший, Чонгук опять стремительно заливается краской, и Тэхён смеётся, принимаясь зацеловывать всё его лицо. — Боже, какой же ты… Чонгук устало вздыхает, чувствуя, как вновь распаляется старший, прижимая к себе Гука всё более настойчиво. — Стой, хён. — Что такое? — И когда ответа не поступает: — Малыш? — Я волнуюсь. Чонгук смотрит на красивые сапожки старшего, стараясь скрыть земляничные щёки от постороннего взгляда, но ему не дают прятаться: сильные длинные пальцы вздергивают голову вверх за подбородок. — Ты боишься сниматься? О, мой милый малыш, — Тэхён обхватывает его лицо ладонями, понижая голос и словно воркуя теперь только с младшим. — Я прекрасно знаю, что ты справишься, ведь ты наш гениальный макнэ, как может быть иначе? Твоё прекрасное тело и лицо заслуживают тысячи снимков, фанаты будут в восторге от тебя, а впрочем… Делай это не для фанатов, ладно? Смотри на меня, только на меня, я поймаю твой взгляд. И в тот самый момент, как Гук кивает, а лицо старшего озаряется лучезарной квадратной улыбкой, главный оператор зовёт его, чтобы поскорее приступить к съёмке следующего участника.

***

Когда Чонгук выходил к белому экрану, ему хватило глупости наивно полагать, что он сейчас возьмёт верх над положением в зале, покажет старшему, кто тут умеет соблазнять и очаровывать. Ну что ж, в его жизни это уже не первая ошибка. Когда Чонгук оборачивается к камере, его тело словно сковывают лёгкие иголочки страха, и это до одури отвратительно, но уже немного привычно, так что в целом терпимо. Оператор меняет свет на едва желтоватый, чуть убирая цветных стёкол от ламп, и так, как думается Чонгуку, его кожа должна выглядеть белоснежной. Визаж-нуна отлично постаралась над его лицом: оно выглядит свежим и отдохнувшим, нежным и детским. Персиковая кожа не тронута ни единой морщинкой, что делает весь его образ несмотря на кожаные штаны и крутой андеркат на висках мягким и даже как будто невинным. Чонгуку нравится такая мягкость, она гораздо ближе его бананово-молочной натуре, хотя он и пытается быть чуть агрессивнее в начале: делает лицо максимально серьёзным и сосредоточенным, гипнотизирует взглядом камеру. Однако одна мысль о том, что он может выглядеть глупо — и всё, концентрация нарушается, образ рушится подобно карточному домику. — Гук-а! — слышится крик откуда-то спереди, и Чонгук, с минуту порыскав в толпе, находит родное и любимое лицо глазами. Тэхён улыбается ему. Так ярко, так потрясающе любяще, что тепло невольно разливается внутри, заставляя Чонгука таять, мгновенно расслабляясь, где-то на периферии сознания улавливая тысячу единовременных щелчков камеры — их фотографу такой настрой нравится явно больше. И Чон правда спокоен в эту самую секунду, потому что а чего волноваться, когда самый дорогой для него человек рядом, смотрит на него своими потрясающими карими глазами с золотыми прожилками? Однако спокойствие это длится недолго, поскольку Ким своего взгляда отнюдь не отводит, пожирает младшего, облизывает с ног до головы, а тот уже не то что сниматься, дышать бы свободно рад, да куда там… Влажные фантазии заполняют сознание макнэ. Мысли о том, как горячо ощущается язык старшего на его сосках, как губы мягко оставляют поцелуи на ключицах и шее, как влажно звучат в тишине поцелуи и ещё много чего, уничтожают малейший шанс на здравые мысли. Чонгук чувствует, как уже упавшее возбуждение вновь пробуждается в штанах, что заставляет ощутимо напрячься, но сил злиться на старшего просто нет. Чёрт, Гук так слаб перед этим человеком. Когда его, еле живого и сделавшего по меньшей мере полсотни снимков с самым томным (в голове ведь далеко не фотосессия была) выражением лица, наконец отпускают на волю, Чон тут же оказывается перехвачен двумя сильными руками, обрамленными искусственным мехом. Тэхён утаскивает его в тёмный уголок, чтобы тут же впиться губами в желанные губы младшего. — Боже, Гук, ты был просто великолепен, — выдыхает Ким в перерывах между глубокими поцелуями, пока Чонгук с трудом улавливает смысл сказанных старшим слов. — Я хотел поцеловать тебя ещё там, малыш, ты был невероятен. Он чуть отстраняется, чтобы заглянуть младшему в глаза, и сладко целует любимые губы ещё раз. — У тебя не было никакого реквизита, только стул, но ты сумел сотворить такое даже с одним-единственным несчастным стулом! Ты невозможен. Чонгук застенчиво улыбается, поглаживая пушистые от меха плечи старшего. Слишком много одежды. — У тебя ведь не было даже стула, хён. Но ты… ты сделал меня… — Чон стремительно заливается краской, не договаривая. — Что? — Ким открыто усмехается, глядя на чужое смущение. Боже, вид покрасневшего младшего делает его таким извращенцем. — Сделал тебя твёрдым, не так ли? Гук прячет лицо за ладонями, скрывая красноту, но она остаётся даже на ушах, чем весьма забавляет старшего. Он прикусывает торчащий хрящик, чтобы затем прошептать: — Я могу сделать тебя мягким снова, Гук-а. Мой маленький смущённый малыш, если ты захочешь, мы можем прямо сейчас пойти и избавиться от лишнего напряжения вдвоём, м-м-м? Что скажешь? Гук крепче сжимает руки вокруг своей головы. Член призывно дёргается в штанах от обжигающего шёпота Кима, он почти чувствует движение горячего и так хорошо заполняющего в заднице. Получить разрядку прямо сейчас было бы так хорошо, так свободно и легко стало бы после, но… Чонгук не любит, когда так. Когда быстро и скомкано, когда надо куда-то торопиться и спешить. Нет, Гук так не хочет. Он любит брать сполна от каждого соития, любит наслаждаться прикосновениями своего хёна и не сдерживать ни своих, ни чужих стонов, таких бархатных и сочных, так хорошо дополняющих его — высокие и мелодичные. Младший мотает головой. — Нет, хён, я хочу вечером. Хочу, чтобы… — его голос срывается от смущения, но он заставляет себя продолжить, теребя между пальцев полы меховой шубки старшего, — чтобы ты входил в меня глубоко-глубоко, пока я седлаю тебя сверху, и целовал нежно-нежно. Хочу, чтобы ты трахнул меня у нас в спальне. Губы Тэхёна трогает улыбка умиления, его глаза горят от возбуждения, но тон, с которым он произносит следующую фразу, мягкий и лишь чутка насмешливый: — Я не трахну тебя, малыш… — и ухмыляется, когда глаза напротив округляются до размера долларовых монет, — я займусь с тобой любовью.

***

Чувствовать под лопатками мягкий шёлк новых свежевыстиранных простыней, что так приятно пахнут той самой свежестью, навсегда остающейся бессменной чонгуковой слабостью — прекрасно. Чувствовать над собой тёплое тело, мягко избавляющее от ненужной одежды — великолепно, чудесно, восхитительно до одури. А если тело это принадлежит не кому-то там, а твоему любимому и обожаемому хёну, можно, наверное, и вовсе сойти с ума. Чонгук и сходит. Потирается пахом о чужой, ловя гортанные стоны в губы, своими сильными руками сжимает чужое тело крепче в объятиях, не желая отстраняться ни на миллиметр, не позволяя хоть крупинке жара старшего пропасть зря. Боже, ему так хорошо… Тэхён нежен. Он нежен настолько, что это даже пугает, потому что Ким, чёрт возьми, терпел весь день, он должен изнывать от желания и нетерпения сейчас, но нет. То, с каким наслаждением он оглаживает малюсенькие открывшиеся участки кожи пальцами, как целует губы и чувствительную шею, не оставляет никаких сомнений: Ким сам всего этого хочет безумно. Хочет сделать Чонгуку так приятно и так хорошо, чтобы потом ещё полчаса после разрядки не было сил встать от сладкой дрожи, но вместе с тем по всему телу разливалась бы невероятная лёгкость. Старший так аккуратен с ним сегодня, что Чонгуку приходится чуть поторопить его: — Сними, хён… — Что снять? — а в глазах дикие смешливые огоньки. Тигр никуда не делся, просто спрятал когти. Вместо ответа Чонгук слегка стонет и тянет свою водолазку наверх, желая поскорее освободить давно вставшие чувствительные соски, так жаждущие прикосновений. Тэхён слушается, получая благодарный стон, но теперь младший дёргает уже за его собственную одежду, вынуждая Кима избавиться и от своего верха тоже. Прикосновение кожи к коже заставляет Гука прогнуться в пояснице, словно стремясь прилипнуть к телу Кима, навсегда остаться в этом жаре, и старший вновь улыбается в поцелуй, принимаясь стягивать с Чона мешающиеся штаны. Со скрипом, но Тэхёну всё же удаётся провернуть эту затею, и Ким с нежностью оглаживает пальцами показавшуюся из-за кромки белья налившуюся кровью головку. — Малыш уже такой мокрый для меня. Хочешь хёна, маленький? — Да-а-а… С довольным урчанием Тэхён снимает с него боксеры, тихо хихикая с огромного пятна естественной смазки на них. Член младшего с влажным шлепком падает на живот, такой напряжённый и покрасневший. Ким оставляет младшего лишь на секунду, дотянувшись до тумбочки за смазкой и презервативами, чувствуя, как Чон поглаживает его возбуждение сквозь ткань брюк и оставляет засосы на плечах. — Ауч! А ты кусучий, детка! И старший вновь набрасывается с поцелуями, рискуя превратить губы младшего в искусанное малиновое нечто, о чём, конечно же, никто не будет жалеть, но саднить они в будущем всё равно будут. Однако на этом грубость заканчивается, потому что когда Гук внезапно чувствует смазанный в презервативе палец у входа, ему даже не приходит в голову напрячься, так как в эту самую секунду Тэхён изучает губами его соски, а значит шансов на мысли просто не остаётся. Его растягивают трепетно, с вниманием заглядывая глаза и отслеживая малейшее изменение на чонгуковом лице. Голова младшего мечется по подушке, он прерывисто хнычет от ощущения крайнего возбуждения, периодически простреливающего его от копчика до затылка, когда старший нащупывает внутри него комочек нервов и легонько давит на него пальцами. — А-а-ах! — Тише, тише, маленький. Тэхён целует любимый живот с отчётливо проступающими от напряжения кубиками пресса, мягко двигая внутри уже тремя пальцами. Упругие стеночки так и манят своим жаром, но сегодня всё должно быть идеально, нежно и чувственно; Ким не хочет, чтобы Гуку хоть на секунду было больно от проникновения, поэтому подготовкой занимается даже более тщательно, чем обычно. — Мне кажется, ты уже готов, детка, что скажешь? Гук может только закивать, тихо всхлипнув. Тэхён переворачивает их так, чтобы теперь младший был сверху, предоставляя ему полную свободу действий. — Иди сюда, маленький, — он подтягивает Чонгука ближе к изголовью, заставляя оседлать свои бёдра. Член младшего оставляет немного смазки на брюках, пока Ким стонет от ощущения тёплого и горячего тела, потирающегося о его плоть сквозь ткань одежды. — Хочу твой член, хён. Так хочу. — Так возьми, заюшка, давай же, он весь твой. — Хочу в рот, — капризно заявляет младший, а Тэхён испытывает острое желание схватиться за сердце. С Чонгуком всегда так: одну секунду ты умиляешься его невозможной улыбке, а в следующую подавляешь желание застонать от вида крепких бёдер под тканью рваных джинсов. Когда Тэхён чувствует, как, о, хвала небесам (!), его член освобождают от лишней одежды, а потом жарко дышат на него, он, не сдерживаясь, стонет так громко, что их соседи, что сверху, что снизу, вероятно, слышат этот стон даже через шум работающего телевизора. Младший аккуратно берёт в рот головку, чуть посасывая и водя языком по чувствительной коже, а потом с резким вздохом вдруг насаживается полностью, сыто жмурясь и упираясь своим носом прямо Тэхёну в пах. Старший, впрочем, выражения лица младшего так и не видит, поскольку закрывает глаза и откидывает голову назад в немом крике: это просто непозволительно хорошо. Чонгук насаживается своей умелой глоткой на его член, влажно причмокивая слюной и смазкой, изредка помогает своей рукой, а его попка так призывно покачивается в воздухе, выставленная на всеобщее обозрение. Старший жалеет, что не может раздвоиться, чтобы понаблюдать это зрелище со всех сторон, и чуть не кончает прямо в рот своему ненаглядному младшему, стоит представить, что было бы, поставь они камеру в каком-нибудь из углов спальни. — Хватит, детка. Тэхён запускает пальцы в тёмные вихры Гука, отстраняя того от своего члена, и тянет на себя, резко перехватывая под влажные от смазки ягодицы. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгуку, прислоняясь лбом к его лбу и тяжело дыша от перевозбуждения. — Я т-тоже, хён. Тэхён раскатывает резинку по стоящему колом члену, ещё раз смазывая его на всякий случай. Он помнит условие сегодняшнего вечера: нежно. Чонгук придвигается ближе, поддерживаемый родными сильными руками, и подставляет чужой орган к пульсирующему входу, влажному от смазки. — Что «тоже», малыш? С громким «ма-а-а-ах» Чонгук насаживается до предела на член старшего, принимая сразу всю длину. — Л-люблю т-те… ах… бя… — Что ты со мной делаешь, Гук-и? Тэхён накрывает один из сосков младшего губами, принимаясь сладко посасывать, а второй рукой держит Чона за бедро, мягко сжимая кожу пальцами. Когда Гук начинает первые плавные движения, опираясь на плечи старшего, из горла младшего начинают вылетать маленькие непонятные звуки. Это и в самом деле так мило, что Ким не может сдержаться: ставит засос на груди макнэ, принимаясь поддавать бёдрами вверх. — Тебе хорошо, маленький? — Да-а-ах… Ах! — Тише, тише, мой хороший. Чонгук увеличивает амплитуду и скорость подскоков, почти с остервенением насаживаясь на член старшего, пока тот продолжает подмахивать ему бёдрами и зацеловывать всё, до чего может дотянуться. Ким уже хочет спросить, хорошо ли Чонгук себя чувствует и всё ли они делают правильно, как его член в очередной раз проезжается по простате младшего, и изо рта последнего вслед за громким стоном начинают вылетать бессвязные короткие фразы: — Так… хорошо… Хён… делаешь так хорошо… Люблю тебя-а-а-ах! — и белым семенем орошает свою и чужую грудь. Смотреть, как искажается лицо Чонгука во время оргазма, чувствовать, как сжимаются тугие стеночки, ощущать затихающие чуть болезненные после недавно пережитого оргазма стоны — слишком великолепно. Сделав пару завершающих толчков и напрягшись всем телом, Тэхён кончает с именем Чонгука на губах, тут же впечатываясь в губы младшего, чтобы поцеловать жарко и глубоко и удовлетворённо застонать тому в рот. Они лежат друг на друге, как говорит Чонгук, «вперемешку», переплетая ноги и руки, ластясь друг к другу и оставляя на остывающей коже мягкие и тёплые поцелуи-бабочки. — Нам надо идти в душ, сладость, — произносит Тэ, нежно целуя чужой взмокший висок. — М-м-м, — недовольно доносится в ответ. — Давай же, малыш, нельзя спать грязными. Всю кожу стянет. Ты же так не любишь, когда утром приходится отмываться от засохшей спермы. Старший видит, как краснеют кончики ушей младшего при упоминании такого грязного слова, однако когда тёмная макушка отрывается от его плеча, заглядывая Киму в глаза хитрющими чёрными омутами, на лице нет ни капли смущения: — Мы пойдём в душ, но только если ты обещаешь сделать второй заход. Тэхён смеётся: — Хорошо. Обещаю, я буду нежен. — Никакой нежности! Ты трахнешь меня на стиральной машине, хён. Хочу забыть, как меня зовут, понятно? Что делать с этим младшим? Тэхён понимает, что уже возбужден. Глаза старшего загораются огнём, но Чонгук знает, с ним Ким всё равно никогда не будет по-настоящему грубым. Почему? — Всё просто: они безумно влюблены друг в друга.