Остановите

— П-Помогите, — дрожащий шепот вырывается из сухих потрескавшихся губ, растекаясь по комнате. Слезы текут по белоснежным щекам, скатываясь к острому подбородку. Черные стены разрисованы белыми палочками, кружа вокруг парня, что сидит в углу комнаты, судорожно пытаясь унять боль под ребрами. Уши заложены от крика внутри, что заглушает все мысли и не дает спокойно вздохнуть. Грудная клетка сдавлено под давлением, виски гудят, а парень делает маленькие вдохи, пытаясь прийти в спокойное состояние, когда внутри покоится пустота и умиротворение. Дверь в комнату распахивается, принося с собой в помещение испуганный вздох и торопливые шаги, вместе с теплыми ладонями на плечах с попытками дотронуться до лица. Но Чонгук головой мотает, пищит про то, что «не надо, не трогай». Его не слушают, что-то говорят громко и непонятно, от чего он еще сильнее уши зажимает, потому что голова еще сильнее болит. Когда его прижимает чужое тело к себе — теряется, пугается, пытается оттолкнуть, потому что противно от самого себя. Он грязный, его никто не должен сейчас касаться, только испачкаются, а Чонгук не хочет никому вредить. Наверное. Он продолжает брыкаться в чужих объятиях, воет, глотая соленые слезы, но после устает, тихо дрожа. Усталость накатывает, выливается на бедную голову, и Чон тонет послушно, не имея сил выбраться. Вместе с этим приходит тепло. Такое родное, желанное, то, которое он давно искал, ждал. Слезы продолжают литься, из карих глаз на белую футболку, которая ему не принадлежит. А еще в нос сладкий запах бьет — Чонгуку нравится, он убирает ладони, обхватывая хрупкую талию в ответ и дышит. Внутри все еще крик, все еще больно, но так — в чужих руках — немного проще, совсем чуть-чуть, но должно быть лучше со временем. Чонгук знает. Он цепляется отчаянно за чужую талию и носом в районе шеи зарывается, шмыгая, не желая отпускать совсем. — Н-не уходи-и, п-пожалуйста, — шепчет он, губами с кожей соприкасаясь. Но чувствует только усилившуюся хватку и руки на волосах, что поглаживают нежно, почти невесомо. Голова медленно проясняется, грудь перестает сдавливать, крик пропадает, усталость накатывает еще сильнее, но она другая. Не моральная — физическая. Будто ты пару километров пробежал. Чонгук окончательно расслабляется в чужих руках, слушая успокаивающий тон парня, не разбирая слов, но это и неважно совсем. Слезы перестают скатываться по нежным щекам, влажные дорожки высыхают окончательно, неприятно стягивая кожу. В голову легкий шум после очередной истерики, и вкус соленый на языке, но теперь наступает долгожданное спокойствие. Чонгук пытается отстраниться, ладошками упираясь в чужую грудь, чтобы в лицо заглянуть, но ему не дают, сильнее к себе прижимая. -Все хорошо, Чонгук-и, посиди еще чуть-чуть, я никуда не денусь, — тихо говорят ему, обволакивая бархатным голосом. Парень выдыхает тихо, слушаясь старшего и усаживается поудобнее, ладошки укладывая на грудь, слушая стук сердца. У парня оно учащенное, бьется быстро-быстро, будто в Чонгуку хочет выскочить. «Перепугался опять» — проносится в голове у Чона, а он сам глаза прикрывает. Старший продолжает поглаживать его по волосам и целует в висок осторожно, закрепляя свои слова о том, что не уйдет, что сейчас он в безопасности. **** Чимин устало потирает глаза, заходя на кухню и включая по пути свет. Младший уснул у него на руках, пока он его в своих объятиях медленно покачивал, чтобы окончательно отпустило. Пак щелкает чайник, доставая кружку из шкафа, поворачивается поставить ее на стол и подпрыгивает от испуга. — Твою мать, хен! — выругивается он, и ставит кружку, которая чуть не полетела на пол около чайника. — Зачем так подкрадываться? Чимин сдавлено дышит, пытаясь успокоить бьющееся сердце, и смотрит на старшего, что остановился в дверях, облокотившись на косяк со сложенными руками. Юнги пожимает плечами и проходит на кухню, усаживаясь за стол. — Чай будешь? — спрашивает парень, выключая чайник и доставая зеленую коробку. Мин мычит отрицательно, сцепляя руки в замок. Чимин усаживается рядом, медленно потягивая горячий напиток, чтобы успокоить нервы и очистить голову. Обычно помогало. Они сидят в тишине, каждый думая о своем. В квартире тихо совсем — не работает телевизор, не шумит вода в ванной, нету криков Тэхена и Хосока, которые не поделили пачку мармелада, нету недовольных восклицаний Намджуна, вышедшего из своей комнаты на крик, мешающий работе. Нету Сокджина, который зависал в телефоне, что-то проверяя, попутно уворачиваясь от чужих локтей и ног. Шум весь стих, растворился, будто его никогда и не было. Когда находишься в этой атмосфере — хочется тишины, а когда ее получаешь, то слезы на глаза наворачиваются, потому что непривычно, пусто и больно. Очень больно. — Как он? — спустя какое-то время подает голос Юнги, поднимая глаза на Пака. Тот вздыхает тяжело и руки греет, о слегка остывший чай, обхватив кружку с двух сторон. Плечи напрягаются под грузом, который они на себе оба несут, должны были прогнуться уже, но держаться стойко. Остальные сдались, только они вдвоем остались, продолжая путь дальше, не бросив. — Я не знаю, что делать, хен, — сдавленно произносит он, пытаясь унять дрожь в голосе, но не особо выходит, а глаза слезами наполняются. — Сегодня приступ был сильнее, пять минут не мог его успокоить, отбивался всем чем мог. Голову ниже опускает от безвыходности ситуации и первая слеза падает на деревянный стол. Юнги встает со своего места, ближе подходя и присаживается на корточки, разворачивая к себе младшего. Берет его ладони в свои, легонько поглаживая, невесомо прижимаясь губами. — Все будет хорошо, Чимин, мы справимся, — говорит он, пытаясь в собственные слова поверить. Потому что он тоже уже отчаялся, не зная, как поступить. — Я боюсь, что он не справиться, боюсь, что ты хлопнешь дверью, устав от всего этого. Это ведь тяжело, остальные не справились, — бормочет Чимин, шмыгая носом. Юнги поглаживает ладони младшего, понимая его опасения, ни капли не обижаясь. — Тише, все будет хорошо. Я не берусь говорить тебе, что всегда буду с вами, всегда буду оберегать, потому что это будет наглая ложь, а мы договорились друг другу не врать. Никто не знает, что будет завтра, но хочу сказать, что буду рядом по мере своих возможностей, — говорит он, вставая и притягивая Чимина к себе. У того слезы уже ручьем, которые его футболку в районе плеча делают влажной, только не важно это совсем. Слова иногда не нужны совсем, у них троих давно потеряли смысл, но потеряться в легких прикосновениях можно совсем. Слабая поддержка когда-то становится невероятно сильной сейчас, после того, что они успели пережить и сколько еще предстоит. — Хен? — маленький оклик младшего, появившегося в дверях, вытаскивает их на поверхность, прерывая такой печальный момент. Чонгук стоит в проходе, сонно трет опухшие глаза со съехавшей футболкой, которая теперь не скрывает острые ключицы. Чимин отрывается от Юнги, смотря на него, подмечая угловатую фигуру. Боже. За этот небольшой промежуток времени он стал совсем худенький, из груды мышц и уверенности превращаясь маленького мальчика, с тонкими запястьями и выпирающими костями. Большие глаза особенно выделяются на фоне лица с заостренными скулами и бледной кожей. — Ты чего не спишь? — обеспокоенно спрашивает Юнги, подходя ближе. — Холодно стало, — осипшим голосом говорит Чонгук, потирая предплечье на левой руке. Юнги устало вздыхает, беря его за руку и усаживает за стол, сразу обнимая со спины. Младший сразу напрягается, но спустя секунду тут же расслабляется, накрывая чужие ладони. Чимин смотрит на эту картину и про себя умиляется, растягивая губы в легкой улыбке и стирая влагу с щек. — Кушать будешь? — спрашивает Пак, тепло смотря на Чона. Рядом с ним нужно быть сильным, чтобы вместе выйти из этой ямы, вместе оправиться от потери, чтобы дальше жить без вины и сожаления. Нет времени расклеиваться, он потом как-нибудь пострадает, не сейчас — Чонгуку гораздо хуже. На вопросе младший задумывается на несколько секунд, взвешивая все за и против, чтобы в итоге осторожно кивнуть. Чимин встает с места, сразу начиная звенеть тарелками, а Юнги Чона в висок целует осторожно. — Умница, — расплывается он в улыбке, чуть покачивая его в своих объятиях. Тот краснеет слегка, не привыкший к похвале со стороны старшего, но это не вызывает отторжения, наоборот — это самое правильное, что могло быть, вот так хорошо. Истерика отпустила давно, напоминая о себе лишь легким зудом под ребрами, но и он проходит, стоит взглянуть на Чимина, что суетится на кухне. Перед ним опускается горячая тарелка, а рядом палочки, которые берет младший, осторожно начиная тут же есть. Нельзя медлить — передумать в следующую секунду может. Юнги отстраняется, слегка ероша чужие волосы, и садиться напротив Пака, что уместился рядом с Чонгуком, потягивая холодный чай. ***