stop the stars

Хаос не должен быть красивым. Хаос не может оказаться красивым. Хаос — это что-то уродливое, отвратительное, инфантильное и эгоистичное, существо старше Лань Ванцзи, старше, чем само время. Сначала был лишь хаос и ничего больше; только пустота, в которой сейчас сокрыт его дом, искусно спрятанный на самом дне чёрной дыры, куда рискнут отправиться лишь сумасшедшие и несчастные. Лань Ванцзи стал и тем, и другим. «Всё тяготеет к хаосу», однажды сказал ему брат, вычёркивая ещё одну семью из древа жизни. «Законы, люди, природа, даже боги. Придёт время, и все мы станем с ним единым целым». Разговор произошел сотни лет назад, и тогда Лань Ванцзи не согласился с этим, будучи ещё слишком молодым, чтобы понять тонкости и хитросплетения Вселенной. Для него всё было сведено к простому факту: он есть порядок. Он противоположность хаосу, он это то, что стоит перед жизнью с её коварством. Они никогда не должны были пересечься, особенно если условия этой встречи могут поставить под угрозу нравственные устои Лань Ванцзи. Лань Ванцзи только путешествует по его следу, исправляя то, что нужно исправить и даруя надежду там, где это можно сделать. Он знает, что хаос следует по пятам, разрушая построенное, приглашая переделать уже сделанное, и Лань Ванцзи переделывает. Так достигается равновесие. Он не ищет большего; никогда не поворачивается, чтобы взглянуть хаосу в лицо, несмотря на то что знает: он здесь, дышит ему в спину. Лань Ванцзи может посчитать свои ошибки на пальцах одной руки. Только одна. Он неподвижно стоит перед дверями, вдыхая полной грудью пустоту космоса и выдыхая новые звёзды. Ему приходилось видеть, что в этом месте бесследно исчезают боги, пришедшие для визита, и встречают смерть целые галактики. Его брат утверждал, что боги ступают сюда только тогда, когда должны умереть. Лань Ванцзи готов к этому. Он готов умереть, если это означает, что он сможет вернуть Лань Сичэня. Порядок невозможен без правосудия. Собираясь с духом, Лань Ванцзи стучит. За дверью не слышно шагов, и непохоже, что ему откроют, поэтому Лань Ванцзи решает войти, исходя из срочности ситуации. Он надеется, что хаос не относится к этикету настолько серьёзно, чтобы принять его вторжение за личное оскорбление. Двери поддаются его толчку, открывая вид на коридор из звёзд — они не настоящие, а лишь проекция Вселенной, создающая иллюзию наличия чего-то внутри пустоты. У коридора не видно ни конца ни края, и потому у Лань Ванцзи не остаётся иного выбора, кроме как идти вперёд. За его мантией — белой, симметричной, с вышитыми на ней облаками — тянется полоса звёздной пыли, её край смешивает галактики, перетасовывая их, и Лань Ванцзи находит это совершенно неуместным: от этого болят глаза. Если хаос развлекается так дома, то нет ничего удивительного в том, что он приносит столько проблем снаружи. У такого расположения вещей во Вселенной нет ни причины, ни смысла — нет порядка. Какое-то мгновение Лань Ванцзи думает предложить хаосу помощь в том, чтобы навести его, когда дело будет сделано. Эта мысль быстро умирает. Он больше никогда не придёт сюда после того, как всё закончится, он вернётся к исполнению своих обязанностей, своего долга, и неважно, как выглядит хаос: он сотрёт его лицо из своей памяти так же, как стирает пыль с края рукавов одеяний. Хаос не может оказаться красивым. Уверенность — его главное оружие здесь, хотя и она слабеет, несмотря на то что он знает правду, несмотря на то что он не находит ничего прекрасного в том, что он видит, как оно тянется своими усиками и расплетает всё, что Лань Ванцзи связал. Хаос не может оказаться красивым. Глубже в коридоре Вселенная сужается. С каждым новым шагом Лань Ванцзи всё проще различать отдельные планеты в каждой галактике и отличать скопления звёзд друг от друга. Некоторые из них умирают у него на глазах; молчаливые взрывы и тихие крики, пространство, посыпанное пылью их останков, умоляющее, чтобы его заполнили. Рука Лань Ванцзи проходит сквозь картинку, хотя частички пыли реагируют на его прикосновения, и после этого он больше не касается её, не уверенный в том, что это снова не окажется фантасмагорией. Не в его компетенции влиять на разрушение Вселенной. Он прячет кисти в рукавах и держит их там до тех пор, пока звёзды снова не показываются в тени комнаты. Сейчас он уже знает, где находится. Солнце, подъём которого он видит каждое утро, зависло в середине комнаты, а вокруг него — планеты, составляющие галактику, которую люди зовут своим домом. В таком масштабе Лань Ванцзи может держать Землю в ладонях, может пробежаться пальцами по каждому горному хребту и потрогать воду в каждом океане. Видеть всё это в таком размере, видеть бесконечное пространство Вселенной, заключённое в ней же — всё это действительно очаровывает. Но полюбоваться он сможет и позже. Лань Ванцзи сканирует комнату взглядом на предмет наличия в ней жизни, будь то хаос или Лань Сичэнь; на присутствие второго, впрочем, ничто не намекает. Тишина вокруг нарушается лишь слабым эхом капающей воды, Лань Ванцзи затрудняется определить, где именно она капает, как будто из ниоткуда и отовсюду одновременно, отвлекая и заставляя искать источник. Или хаос не дома, или он исподтишка насмехается над Лань Ванцзи, ворвавшимся к нему готовый просить о чём угодно, готовый сделать что угодно. Лань Ванцзи держит себя в руках. Он не намеревается проиграть ещё даже не начавшуюся битву. — Лань Ванцзи. Звуки капающей воды заглушаются голосом — голосом, который поёт со щебетанием зарянки и карканьем ворон. Его обладатель, хоть и заметил гостя, не выходит и продолжает скрываться среди звёзд, где-то в тени, отбрасываемой Солнцем, нежно обнимающим Венеру. Лань Ванцзи переводит дыхание, ожидая обвинений. Но следующие слова хаоса вызывают у него удивление. — У меня никогда не бывает посетителей. А ты разве не тот самый благовоспитанный бог? И заявился даже без пригласительного письма! Стой там, где стоишь. Я приведу себя в порядок. Над ним насмехаются. — Вэй Усянь, — говорит он, в первый раз позволяя этому имени сорваться с губ. — Я здесь не для… — Не для меня, ну и что, — Вэй Усянь имеет дерзость перебивать его и к тому же пренебрежительным тоном; и от этого Лань Ванцзи кипит от негодования. Он старается сохранять спокойствие. — Я вижу новые лица раз в несколько сотен лет, поэтому я буду рад кому угодно с какими угодно целями. Даже если ты пришёл убить меня. Ты, кстати, пришёл для этого? Будет весело. Тени сдвигаются, и рассеиваются за спиной Лань Ванцзи; он следит за их перемещениями взглядом, но не смеет обернуться. — Нет. — Жаль. Убить меня проще простого, ведь я не могу умереть. Ладно, веди себя хорошо. Я скоро вернусь. Снова становятся слышны звуки капающей воды; Лань Ванцзи использует эту паузу, чтобы отдохнуть. Он оглядывается и замечает, что некоторая часть пространства образует стулья и столы, и те ломятся от пищи, если можно её так назвать: запечённые эмоции, замороженные слёзы, сердца, вырванные в самый счастливый момент жизни, и звёзды, которые никогда не рождались. Лань Ванцзи присаживается и зажимает между пальцев печенье из тоски; задаётся вопросом, кому оно принадлежало, и гадает, счастливы ли люди без неё, или эта тоска стала настолько неотъемлемой частью человеческого существования, что без неё невозможно счастье — только пустое пространство космоса. Лань Ванцзи надкусывает печенье, и на вкус тоска оказывается похожей на горькую вишню, чувствуется послевкусие сладкого персика. Лань Ванцзи не может сказать точно, нравится ли ему или нет. Правдивой информации о Вэй Усяне мало, и её сложно найти. Его личность соткана из легенд и шепотков в ночи, из неумолимого потока времени, которому подчиняется даже хаос; о нём слишком много лжи и недостаточно неоспоримых истин, за которые Лань Ванцзи мог бы зацепиться. То немногое, что он действительно знает, взято из личного опыта: из намёков и нитей, оставленных и протянутых сквозь разрушения, с которыми Лань Ванцзи приходилось разбираться. Вэй Усянь перемещается совсем как дым: плавно и тихо, проникая в лёгкие окружающих. Его смех звучит над гребнями волн и горными вершинами, раскалывая их надвое, когда что-то кажется ему слишком забавным, чтобы сдерживаться. Вэй Усянь ценит хорошую выпивку; он учит людей готовить новые виды алкоголя и запасается им настолько, насколько может. Лань Ванцзи видит на столе несколько кувшинов, содержимое которых идентифицирует как его творения. Вэй Усянь настолько же ненавидит, когда его видят, как Лань Ванцзи избегал встречи с ним. Вопрос, как он выглядит, звучит в голове Лань Ванцзи громче всего остального; этот вопрос волнует кровь и заставляет его нервничать. Хаос не может оказаться красивым. Вэй Усянь должен осознавать, насколько отвратительна его внешность, должен осознавать, что она отражение его души, потому что хаос — это всего лишь что-то шумное, разрушающее, мерзкое и ужасное. Но это не мешает сердцу Лань Ванцзи бешено стучать, пока он сам ждёт, ждёт, ждёт. Проходят месяцы. Вэй Усянь выходит из тени. Хаос захватывает дух. Было бы ложью сказать, что Вэй Усянь ходит. Да, он делает мелкие шаги, будто ступает по осколкам стекла, но при этом всё вокруг него расплывается, словно туман над полями ранним утром. Его тело окутано темнотой, а мантия чернее, чем бескрайнее пространство космоса, со вплетёнными в неё кроваво-красными птицами. Он одновременно и цельный, и состоящий из клубящегося дыма, поэтому Лань Ванцзи не может сказать, где начинается бог и где начинаются одеяния. У Вэй Усяня впалые серебряные глаза, словно ему довелось видеть слишком многое, и он предпочёл бы обрести вечный покой, чем продолжать смотреть. Вэй Усянь подходит к столу — его волосы тянутся за ним, плавно, будто под водой, опускаясь на пол. Они поддаются невидимым течениям, паря вокруг Вэй Усяня, не оседая и не прекращая своего движения. Как и он сам; без начала и без конца. Молодой и хрупкий юноша стоит перед Лань Ванцзи и всем космосом сразу — он сжимает и растягивает пространство в зависимости от того, где хочет оказаться. Он рядом с Лань Ванцзи, и его улыбке-полумесяцу позавидовала бы сама Луна. Он появляется за Лань Ванцзи, его любопытные пальцы перебирают белую мантию и касаются скул, исследуя, но не переступая негласные границы. Он на кресле, вино стекает по его подбородку и шее, кожа поглощает и впитывает вино так же, как и рот. «Всё тяготеет к хаосу,»  — говорил Лань Ванцзи брат. — «Даже боги». Не Лань Ванцзи. Он держит руки на коленях, чтобы ненароком не дотронуться, чтобы оградиться от какофонии мыслей о том, что Вэй Усянь близко настолько, что он мог бы легко узнать, какой он на вкус. Его терпение уже на исходе, но Лань Ванцзи всё ещё может ждать. Лишь после того, как Вэй Усянь допивает вино, покручивая взятое со стола сердце в руке, Лань Ванцзи набирает воздуха, чтобы нарушить тишину между ними. Его опережают. — Ты зашёл, когда я принимал ванну. Вэй Усянь вгрызается в сердце, брызжет гранатовый сок. Лань Ванцзи не думает о том, как тот принимал ванну. — Ну? И зачем ты пришёл? Не для того, чтобы убить меня, и этот факт, скажу ещё раз, ранит меня! Я же раздражал тебя на протяжении веков. Меньшее из того, что я заслужил, так это то, чтобы ты меня ударил. Если Вэй Усянь продолжит в том же духе, то Лань Ванцзи так и сделает: ударит, поцелует; какая разница, если тот наконец замолчит? — Я здесь по поводу брата, — произносит он после долгого молчания, во время которого между ними только зрительный контакт — слишком многозначительный, но будто пустой и поверхностный — Лань Ванцзи остаётся недовольным. — Он отправился к тебе, однако так и не вернулся. Он нужен в мире смертных, Вэй Усянь. Его время ещё не истекло. Верни его, пожалуйста. Лань Ванцзи избегает смотреть в глаза Вэй Усяня, который, кажется, снова решил увеличиться в размерах, чтобы дотянуться до подноса с печеньем и подцепить вместо этого звезду. Тишина оглушает, вода больше не капает как раньше, и Лань Ванцзи отмечает, что скучает по этому шуму. Уму непостижимо, как Вэй Усянь ещё не лишился рассудка в таком месте; если, конечно, это уже не случилось. Одиночество — безжалостный спутник, истинное значение которого Лань Ванцзи понял лишь недавно. — Его здесь нет, — слова режут как нож, а Вэй Усянь смотрит на него так же, как король смотрит на подданного в попытке понять, что такое голод. Горе Лань Ванцзи его не касается, ему нет дела до его проблем, тем не менее он изо всех сил пытается посочувствовать. Вэй Усянь говорит правду, но Лань Ванцзи отказывается ему верить. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает он напряжённым голосом, в одно мгновение забыв и вспомнив вновь, как разговаривать. — Он должен быть здесь. Когда богам приходит время умирать… Вэй Усянь снова перебивает. — Но ты здесь. Живой, — его фигура тонет в кресле, становится зыбкой, и через секунду он оказывается за спиной Лань Ванцзи, тонкие пальцы лежат прямо около его сердца. — Ты здесь, со мной, видишь меня, и ты жив. Знаешь, есть куча причин, по которым кто-то мог бы прийти ко мне. Мне нравится быть в компании Цзэу-цзюня. Мы должны были встретиться для чашечки чая, но он так и не пришёл. Понимаешь? Лань Ванцзи понимает, но всё же качает головой, откидываясь на широкую грудь Вэй Усяня и обнажая шею. Вдох, выдох. Он хочет услышать это на словах. — Твоё время ещё не пришло. И время твоего брата тоже. А у меня есть дела поважнее, чем красть симпатичных богов, если они того не хотят. Ты бы хотел, Лань Ванцзи? Хотел бы,  — думает он, однако не говорит ни слова, только закрывает глаза в ожидании чего-то, что никогда не наступит. К своему стыду, Лань Ванцзи расстроен тем, что Вэй Усянь вернулся в своё кресло и снова играет с едой. Аура хаоса, впрочем, исчезла и стала чем-то другим, а сам Вэй Усянь теперь выглядит вполне буднично. — Тогда где он? — спрашивает Лань Ванцзи, как только чувствует, что его дыхание восстановилось, а он сам привык к запаху Вэй Усяня. — Не знаю! — Вэй Усянь хлопает себя по ногам. — Он может быть где угодно. В этой галактике, в другой, в небольшом разломе между пространством и временем, который однажды нас всех поглотит. Я пока что не придумал, как убрать этот разлом. Если бы я знал, как искривить время, чтобы оно свернулось само в себя, и использовать его для создания другого вакуума, не натворив при этом дел в первом, увеличить скорость, с которой оно проходит расстояние за миллисекунду, — вот тогда бы был один шанс из тысячи. Остальные девятьсот девяносто девять случаев всё равно привели бы к гибели всего сущего, и, что очевидно, к гибели Цзэу-цзюня тоже. Что ж, по крайней мере он выглядит пристыженным, как маленький ребёнок, которого ругают. Лань Ванцзи больше не может строго смотреть на него без чувства вины. Вэй Усянь старше, чем Лань Ванцзи даже может себе вообразить. И всё же сейчас именно он выглядит как маленький ребёнок, готовый показать свои игрушки товарищу по играм, которым невольно стал Лань Ванцзи. Вэй Усянь жестом подзывает Лань Ванцзи взглянуть на Землю, та парит над его руками, светясь тусклым красным светом. — Думаешь, он здесь? — Возможно. Люди всегда находят способ нарушить законы Вселенной. Они будут не прочь поймать бога, если в этом есть выгода. — Во Вселенной есть законы? — Лань Ванцзи пристально смотрит на Вэй Усяня, не веря этому. — Разумеется, — Вэй Усянь со снисхождением машет рукой, как будто его оскорбили. Как будто у него есть на это право. — Я выполняю свои обязанности должным образом, знаешь ли. — Вселенная состоит из хаоса. Хаос — это отсутствие порядка, — Лань Ванцзи не двигается, и в этом нет надобности. Вэй Усянь слился с его личным пространством, он так близко, что может видеть, слышать, дышать им, только задыхаясь; несмотря на это, он не против. Они идеально подходят друг другу: белый против чёрного, две составляющие части баланса; они так близко друг к другу, что Лань Ванцзи теперь отчётливо понимает: у Вэй Усяня вкус ягод. — Ты не прав. — Это не так. — Тогда почему ты существуешь, Лань Ванцзи? — Чтобы быть твоей противоположностью. Вэй Усянь издаёт длинное «хм» и коротенький мотив; Лань Ванцзи запоминает его с первой секунды, как слышит. — Ты не прав. — В таком случае скажи мне, — просит он, слишком поглощённый Вэй Усянем, чтобы требовать. — Хаос — это не полное отсутствие порядка, а просто то отсутствие порядка, которое по душе наблюдателю. У всего есть своё место, свой смысл, своя надобность, и не важно, какой беспорядок я устраиваю в космосе. Ты уверен, что знаешь, каков правильный порядок вещей, Лань Ванцзи? Порядок — это, в первую очередь, хаос. Лань Ванцзи сглатывает. — Любой хаос в конце концов приходит к основанию, и устанавливается порядок. — И? — В конце концов, всё стремится к хаосу. Даже порядок. Всё становится ничем. Ничто становится всем. И приходится начинать сначала. Вэй Усянь выглядит довольным. Его глаза — океан звёзд глубже той Вселенной, в которой они находятся, его широкая улыбка — отражение чистой необузданной радости, словно он древний человек, который познакомился с огнём, устроился у него и поддержал его горение. — Я спрошу ещё раз, Лань Чжань. Почему ты существуешь? Лань Ванцзи не заставляет его ждать ответа. От поцелуя их отделяет всего один шаг, а для Лань Ванцзи этот шаг — отказ от надуманной цели и возвращение к настоящей: быть не противоположностью Вэй Усяня, а тем, кто играет на струнах судьбы не против него, а вместе с ним. Две стороны одной монеты лицом друг к другу, а не направляющие взгляд в разные стороны. Что есть хаос, а что есть порядок, если не сопоставлять их друг с другом, если они не пытаются достичь хрупкого баланса реальности вместе? Он заставлял Вэй Усяня ждать всё это время, игнорируя его на каждом шагу. На протяжении всего этого времени он дышал не в том темпе. Вэй Усянь проникает в его рукава, мантию, под кожу, вливается в кровоток с каждым поцелуем. Когда они отстраняются, тишина больше не давит, она уютно обволакивает. Лань Ванцзи поддаётся порыву схватиться за чёрную, как смоль, мантию, и в ответ на эти действия раздаётся сотрясающий галактику смех, а после его снова целуют. И опять всё заканчивается слишком быстро. Красное свечение, которым была окутана Земля, сконцентрировалось в одном месте, вспыхивая и погасая. Когда Вэй Усянь делает к ней шаг, он тянет за собой Лань Ванцзи так, как будто это в порядке вещей, как будто так и должно быть до тех пор, пока не обрушится время и существование не потеряет всякий смысл. Голова Лань Ванцзи кружится, и ему это нравится. — Позже, — обещает Вэй Усянь, оставляя додумывать, что именно позже. Он, вероятно, считает себя хозяином положения; что ж, Лань Ванцзи разубедит его в этом. Позже. — Мы нашли твоего брата. — Живым? — Лань Ванцзи позволяет себе надеяться. — Живым, — Вэй Усянь кладёт одну руку на ближайшее море, другую протягивает Лань Ванцзи. — Это может оказаться опасным. — Опаснее, чем Вэй Ин? – Лань Ванцзи принимает руку и наслаждается обжигающим прикосновением ладони к ладони. Теперь он понимает, почему люди влюбляются. Глаза Вэй Усяня светятся чем-то новым, неизвестным Вселенной. Лань Ванцзи обращается в дым, как и Вэй Усянь до этого. — Даже близко не стоит. Хаос имеет полное право быть красивым.