Честное октяблятское

Чонгук перескакивает через ступеньки, едва не сбивая учителя музыки, за что получает гневный крик вдогонку. Он ничего с собой поделать не может, счастье прет ото всех щелей и заполняет его эйфорией. Юнги со мной заговорил. Это чувство вновь нахлынувшей влюбленности не проходит, отводя его дневной мир в глубину мечтательного сумрака. Чонгук никогда не боялся чудовищ под кроватью, все чудовища теперь вместе с ним складывают тот разговор по буквам в маленькие розовые конвертики с кучей ярких наклеек. Этот мир стал прекрасным. Едва не слетев с лестничного пролёта, он останавливается перед дверьми класса. У них сегодня с Юнги объединённый час математики. Пригладив красную пионерскую фуражку и ненавистный галстук, Чонгук входит кабинет. Хмурится. Юнги тут нет. Все бы ничего, но младший не за что не пропустит уроки, тем более, математику. До ужаса педантичный Юнги приходил ещё за двадцать минут до урока. Он… заболел? Юнги часто болел. Хотя бы потому что родился недоношенным и питался как птичка. Но ещё более педантичные и дотошные до всего родители всегда докладывали об этом классному руководителю. Тот с трагическим выражением лица вещал что его любимый ученик приболел, что нужно собраться и навестить его. Они в итоге никогда не доходили. Утреннее солнце лезет прямо в глаза, Чонгук стаскивает фуражку на бок, тяжело дыша. Первоклассник во дворе школы бурно обсуждал, как какого-то пацана из девятого Б избивали прямо у школьного стадиона, и тот не знает, пожаловаться ли сель.совету или директору, чего уж там. Сердце у Чонгука пропустило удар. Только вот когда он обошел стадион в третий раз никого не нашел, но унять волнение, трепещущее в груди не смогли даже мысли об возможной лжи мальчишки. « — Наверняка просто соврал, нужно лишь дойти до квартиры, лишь убедиться в том, что с ним все в порядке.» Мысли словно жужжащие чёрные шмели жалят нервы и не дают сосредоточиться. Если с ними правда что то случилось, Чонгук этого не переживёт. У Чонгука кроме Юнги и родителей никого нет, Чонгук за своё готов убивать. Всхлип. Сначала это был тихий всхлип, в этой оглушающей тишине по-особенному громкий и жалобный. — Хосок, прошу тебя, я попытайся встать, я отведу тебя до медпункта. Прошупрошупрошу тебя. Бормотание доноситься откуда то из-за раздевалки, и с каждым шагом Чонгука становится все громче. У Чонгука на сердце расползающаяся черня дыра, она засасывает остатки спокойствия, хотя не мудрено, их было всего то крошки. Уговаривает себя выдохнуть, запихнуть гнев подальше, в самые потайные углы души, просит демонов чуточку подождать, не разрывать органы острыми рогами, не выть от ярости. У Юнги все тело в синяках. У его обидчиков все меньше шансов выжить. Тот поднимет на него свои лисьи, полные слез глаза и съёживается куда сильнее, будто боясь, что и он его избить может, что боль причинит. — Ты что тут делаешь? Хриплый, будто несколько часов надрывно кричал, а теперь устал совсем. Чонгук немеет сразу же, не знает, как помочь, что сказать, как поддержать. Стоит и молчит, как истукан, прибитый неожиданной мыслью что Юнги ведь всю жизнь для него фарфоровым изваянием был, лучшей работой Дулева, его трогать было запрещено немытыми, грубыми руками. А кто-то его, Чонгука, статуэтку разбил. Теперь Чонгук разобьёт им жизнь. — Зачем ты тут? Откуда ты узнал, что мы здесь? Уходи, хотя…нет, — оглядывается куда то за плечо, облизывая верхнюю губу. — Помоги доставить Хосока до медпункта. Чонгук только сейчас видит скрючивавшегося на полу парня, у него неестественно вывернута правая кисть и заплывший синяк под левым глазом, Чонгук его ни разу не видел, не замечал, хотя парень и сам не заметным даже сейчас кажется. — Что с вами? Как это произошло? Он взваливает Хосока на спину, тот будто килограмм тридцать весит, Чон его практически не чувствует, под стоны боли бредёт коротким шагами до школы, все ещё упрямо ждущий объяснений младшего. — Ты и не должен об этом знать, хорошо? Спасибо что помог. — Ты меня в это втянул, будь добр, отвечай на мои вопросы. На памяти Юнги Чонгук впервые такой неприступно холодный, неестественно спокойный. Он его хорошо знает, понимает даже, чем это обернуться может поэтому упрямо молчит. Правду старшему говорит хотелось едва ли, тем более, за эту правду не он один расплачиваться будет. — Нет. Мы с Хосоком всего лишь перегнулись через последние ряды трибуны, и, не ухватившись достаточно крепко, упали. Ты нас заметил, когда шёл домой и решил помочь. Тебе за это может даже простят мелкие грешки перед школой. — Это звучит как минимум глупо и в эту ложь едва ли кто поверит. Я хочу узнать правду, Мир Юнги, а если я хочу, значит, добуду ее для себя. С твоей помощью или без. Юнги молчит, волочится позади и пару раз лишь спрашивает Хосока о его самочувствии, в ответ лишь получая жалобные стоны.

***

— Вы, молодой человек, можете идти и подождать вместе с вашим товарищем в коридоре, пока я обследую Хосока. Идите идите, не мешайте. Прямо перед носом Юнги школьная медсестра с раздражением хлопает тяжелой дверью, и он отшатывается на добрых два метра. Поворачиваться не хочется. Сзади — пронзительный взгляд хмурых чёрных глаз. Юнги от этого взгляда страшно и неуютно, он не сравниться со взглядом с тем милиционером, что вызвал директор школы пол часа назад. Нет. У Чонгука в глазах жажда крови. Его тянут прямо за грязный рукав, он даже опомнится не успевает, как его тащат куда то в сторону, Юнги попытался оттолкнуть, но Чонгук сильнее. Хотя бы потому что в Юнги ему два раза в массе тела уступает. Его буквально зашвыривают в кладовую, доверху напичканную различными моющими средствами, швабрами и остальным инверторам. Он морщит нос от въевшегося запаха открытой бутылки белезны на полке. Смотрит прямо перед собой — там, за отросшей чёлкой на него смотрят дьяволы Чонгука. Они не страшные. Они под Юнгиевой рукой ластяться, словно одомашненные звери, он их легко успокаивал одним взмахом коротких ресниц. Они ему подчинялись, как псы подчиняются своим хозяевам, они всегда были готовы на все, чтобы его защитить. Но теперь кажется, что Юнги сам нуждаешься в защите от них. — Кто? Почти рычит, у парня под кожей настоящая вибрация, он почти дрожит от этого чувства. Жмурит глаза и вдавливаться в стеллаж так, что его острые полки впиваются в позвоночник. Его лицо в шаговой доступности, ещё чуть чуть и носы соприкоснуться. — Кто? Чонгук не сдерживает себя, хватает за запястье и тянет на себя, Юнги тут же врезается в его грудь. Второй рукой Чон придерживает подбородок, устанавливаясь зрительный контакт и сжимает губы в линию. — Я…я не знаю их, правда. Может Юнги и смелый, но на Чонгука его смелость не распространяется, она перед ним на колени падает и просит о защите. Юнги перед ним слабый, тяжёлую броню снимает и расслабляется, потому что надежнее Чонугука людей не бывает, он его защитник. Защитники своих подопечных обычно в школьные каморки не запихивают и не заставляют от страха дрожать, поэтому что-то внутри Юнги обламывается вместе с наливающимся синяком на запястье. — Хосок… — запивается, — Хосок сегодня в школу принёс лак для ногтей, мамин. Мы просто хотели посмотреть, что выйдет. Эксперимент, — нервный смех и взгляд в сторону-все, на что его хватает. — Но мы слишком увлеклись и забыли, что футбольная команда сегодня начинает пораньше и они увидели нас за этим…делом. Они начали избивать Хосока, я пытался защитить, но, — обводится свободной рукой лицо и тело и на грани слышимости произносит: — не вышло. Чонгук растерян. Просто растерян. Он видит как Юнги изнутри весь перебитый, хуже, чем внешне. Что он унижен и терзает себя мыслями о возможных слухах. О репутации. О друге. Что сказать? Какие слова? Поэтому он просто… Притягивает его ближе. Его губы касаются других, с обсохшей корочкой крови, к маленьким неглубоким ранкам, они на вкус ни как мёд и сладость, они на вкус как обречённость. Тяжелая обречённость. Я ведь принимаю твою боль. Юнги его силой отталкивает, бьет прямо по груди и отшатывается — стеллаж качается и с него падают щетки и тряпки. И белезна. Благо на лицо не попала — всего лишь облила шею и верхнюю часть груди, но когда Юнги открыл расширенные от страха глаза Чонгука уже не было. Поцелуй остался на губах мятными конфетами и теплотой чужого тела. Ему не мерзко. Ему было просто ни-как. Красный галстук окрашивается в белый.