Dragobetele sărută fetele

Драгобете — праздник прихода весны, когда все заводят пары, и звери, и птицы, и люди. Молодые, кто не женат да не просватан, сбегают в лес, искать первоцветы. А как за полдень солнце перевалит, девки бегут обратно, а парни ловят их. Воздух звенит от птичьих трелей и поцелуев. Раду никогда не держал в голове такого. Никогда не встречал девчонку, на которой захотел бы жениться. Так, на сеновале поваляться, а то и на постели хозяйской, потискать спелых красоток. Что ж поделать, если сами на него прыгают, подолами вертят? Но чтобы жениться — такое и в голову не стучалось. А теперь вот поди ж ты... Раду сел на поваленное дерево и утер вспотевший лоб. Солнце вовсю уже припекало, прогревало оледенелую землю, сгоняло лежавшие тут и там снежные лоскуты. Но сколько ни всматривался он в проталины и ложбины меж корней, так и не нашел ни одного цветка. Он злился на себя, злился на Марджелату, при виде которого всякий раз зубы сводило и тяжелело в паху, в особенности когда в бане парились или в речке плескались. Не подавать виду Раду за столько времени уже привык, и как иначе-то? С мужиком путешествовать, да еще с таким — не девок сладкогубых по сену валять. Раду иной раз думал, какие на вкус губы у Марджелату. И от таких мыслей волком выть хотелось, и щеки пылали. — Это ищешь? Тягучий хрипловатый голос заставил Раду подскочить, облиться холодным потом и в тот же миг задохнуться от пьянящего жара. В нос ударил нежный прохладный аромат, будто талой водой повеяло. Раду не сообразил сперва, что Марджелату сует ему под нос букетик первоцветов, белых и синих. А когда сообразил, сердце так и забилось — от злости, смущения и чего-то еще. Вот ведь, сволочь, как черт из табакерки выскочил! — Чего ты мне суешь? — огрызнулся в сердцах Раду, оттолкнув руку с зажатыми в ней цветами. — Иди вон бабам своим отнеси. Небось, любая сама губы подставит. И тут же дернуло, окатило ледяным страхом от чистой неприкрытой ревности, прозвучавшей в голосе. Раду вскочил с места и пошел к тропинке, с трудом удерживаясь, чтобы не прижать руки к запылавшему лицу. И брошенной вслед фразы хватило, чтобы хлестнуть по живому, будто кнутом. — А тебе завидно что ли, Зайчик? Вот тут он не стерпел. Развернулся и кинулся, врезался в прыжке в худое жилистое тело, сбил в топкую вязкую грязь. И снова нахлынуло грозное, веселое — он и сам не знал, что. Сцепились они с Марджелату не на шутку, месили друг друга кулаками, катались по земле, не чувствуя холода, прижимаясь телом к телу. В какой-то миг земля ушла вниз, и они покатились по крутому склону, ударяясь о камни и кряжистые корни. Марджелату вдруг вскрикнул, и Раду показалось, что он услышал хруст. Земля снова оборвалась, и они слетели в полноводную речку. Ледяная вода вышибла дух из груди, в глазах потемнело, словно обухом по голове приложили, и оба сразу вглубь ушли. Раду быстро вынырнул и увидел напарника в паре локтей от себя — тот с трудом греб одной рукой. Перехватив его, Раду поплыл подальше, где было мелко. И там уже стал на ноги, по каменистому дну выбрался на бережок, волоча Марджелату на себе. — Хоть грязь смыли, — философски отметил Марджелату, держась за плечо и стуча зубами. — Теперь согреться бы... Хорошо, у меня полна фляжка бренди, Николя позаботился. Раду, хоть его самого колотило от холода, помог ему стащить редингот, осмотрел распухшее выбитое плечо. Вправить было несложно, таким вещам цыгане и циркачи давно научили. Марджелату только зубами скрипнул и ухмыльнулся, глядя Раду в глаза. А потом потянулся и... Раду вмиг повело, как от крепчайшей препеки.* Вроде только в ледяной воде бултыхались, а губы у Марджелату горячие, как адово пламя. И на вкус... наверное, именно таким был бы огонь. Раду хотел отстраниться, да не смог, подался вперед, уперся ладонями в широкие плечи. И, услышав глухой стон, не сразу понял, что надавил на больное плечо. Потом они сидели, переводя дыхание. Марджелату нагло ухмылялся до ушей, Раду же трясло как в лихоманке. Казалось, что губы до сих пор горят, точно обожженные. — О, смотри-ка, не потерял, — Марджелату хмыкнул и разжал кулак со сбитыми кровоточащими костяшками. Несколько первоцветов упали на мокрый берег. — Слушай, Зайчик, а ты-то здесь для кого искал? Неужто приглянулась какая девка? — Для кого, для кого, — Раду почувствовал, как снова накатывает, а щеки и уши начинают полыхать. — На вот, умойся... И, зачерпнув талого снега с камня, размазал его по физиономии напарника. Марджелату, видимо, этот обычай знал.* Демонстративно провел по лицу рукой, а после мокрой ладонью взъерошил седую шевелюру Раду. — Тебе тоже омолодиться не помешает.

***

Несколько месяцев пролетели как день. Случалось Раду оставить Марджелату ненадолго, но вскоре судьба сводила их, будто не было у них раздельного пути. Вот и опять свела, да аккурат на Купалу. Марджелату дремал, вытянувшись на расстеленном у костра рединготе. Мокрая рубаха сушилась на ветке плакучей ивы. Раду подошел к самой кромке воды и осторожно вынул из-за пазухи тряпицу. Развернул аккуратно, вытряхнул на ладонь хрупкий веночек, сплетенный из первоцветов.* Сколько ж намучился с ним, вначале собрав по одному измятые цветы, а затем переплетая их с трудом — все боялся, что Марджелату застанет за этим занятием. А теперь вот опустил ладонь с венком в воду. Казалось бы, нахлынет волна — и нет венка. Но то ли волны были не так круты, то ли обманчивой была хрупкость сплетенных цветов, но венок поплыл, покачиваясь на воде. И плыл, пока не исчез во мраке. Раду вернулся к костру и сел, обхватив колени руками. Пламя бросало неровные отсветы на голую грудь и лицо спящего Марджелату, и на миг ему почудилась довольная улыбка на жестких губах. Почудилась... Раду предпочел бы думать именно так.