envious

хонджун желал всего. он заставлял чонхо кормить его самыми чудесными блюдами, которые младший только мог найти, заставлял ёсана трахать его до потери сознания и заполнять его бледную кожу красными следами от укусов и засосами. хонджун с лёгкостью выводил минги из себя, буквально стал в этом профи. однажды он подарил ему бутылку самого отвратительного вина, какое только смог найти, а на следующий день не чувствовал ни спины, ни ног — ох, каким взбешённым был минги. хонджуну понравилось. один раз он даже заставил уёна смутиться и покраснеть. уён потом отпирался, что это было из-за странности и нелепости слов, которые ему сказал хонджун. гордыня не позволяла признать, что хонджун прекрасно делал комплименты, и на его слова нельзя было ответить очередным «конечно, я знаю». сонхва говорил ему, что всё, что он делает — бессмысленно, даже если это приносит какое-то секундное удовлетворение. он не понимал его желания заполучить все вокруг: от дорогих вещей до красивых безделушек, от проявлений любви до жестокости и ненависти. сонхва все это было чуждо и неинтересно. но сонхва все равно давал ему частичку себя — свое внимание, и хонджун был рад этому. сан же, в свою очередь, радовал его в разы больше, чем кто-либо другой. он был прекраснее и сложнее: постоянно за ним наблюдал и постоянно сам от него чего-то хотел. постоянно плакал. «тебе нравится?» сан постоянно задавал ему этот вопрос, в какой бы ситуации они не находились. и он делал с ним так много вещей, что хонджун перестал их запоминать. сан его душил, царапал, резал. он заставлял его кончать множество раз подряд и даже мочиться в одежде — а потом смеялся над ним. а потом плакал. потому что хонджун не реагировал и ничего не говорил. это было интересно. сан постоянно чего-то хотел, что-то для этого делал, но, не получая желаемого, делал ещё больше. но за всё время, сан не получил ни слова одобрения от хонджуна, и это так забавляло, ведь сан старался ещё сильнее. сан плакал, и хныкал, и молил сострадания, но хонджун не давал ему и этого. он лишь брал всё, что мог взять, брал, утоляя собственную алчность, хоть и ненадолго. ведь все они были грешны, а значит, не было ни капли смысла бояться греха.