Red Light

У Вилбура было очень много тайн, о которых никто, кроме Шлатта, не знал. Шлатт гордился этим. Он гордился тем, что слышал, как Вилбур бормочет во сне; знал, что он может иногда сорвать голос, если слишком сильно смеётся; помнил ни в коем случае не показывать ему пластиковые лёдницы: Вилбур до визга боялся их из-за одного инцидента в детстве. Но любимой из тайн Шлатта — не тайной даже, а так, маленьким грязным секретиком, — было то, насколько Вилбур любил отсасывать. Он рассказал об этом Шлату однажды ночью, когда Шлатт трахнул его на голом матрасе, а потом ткнул пальцем в свой размягчающийся член и приказал слизать. Вилбур послушался, а потом сказал это полушёпотом, со своими светящимися глазами: туманное признание, сорвавшееся с распухших закусанных губ. Иногда Вилбур говорил о своих фетишах грязно, но иногда он говорил так, как тогда: с восторгом, дрожащим восторгом, заставляющим его вцепиться Шлатту в запястья. Шлатт слушал его и гладил его по пряди, прячущейся у него за ушком. Он не думал, что хоть когда-то забудет эту ночь. Он и не забыл. После этого он регулярно, по своим словам, «пользовался» Вилбуровской слабостью. По словам Вилбура, это всегда было «да, да, да, ещё!». Ну или «ещё, да, да, да!», Шлатт не был уверен. Он же не историк. Шлатт планировал «воспользоваться» этим сегодняшним вечером. Всё началось с невинного поцелуя — настолько невинного, насколько это возможно, если принять во внимание, что Вилбур перед этим минут пятнадцать ёрзал совершенно неприлично и дышал Шлатту на ухо жарко и тяжело. Но когда Вилбур, не размыкая поцелуя, перебрался к нему на колени и неуклюже потерся задницей о его полувставший член, Шлатт понял, что дело начало приобретать вполне конкретный оборот. Вилбур был высокий и тяжелый, и наваливался в поцелуе так, что Шлатт чуть на спину не падал. Шлатт от этого возбуждался до звёздочек перед глазами: от того, что Вилбур такой большой и высокий, и такой совсем весь, до кончиков пальцев его. Вилбур вылизывал его рот скользко и жадно, как голодный, вслепую расстёгивая пуговицы на рубашке Шлатта. Гибкие пальцы с грубыми подушечками, так привыкшие к замысловатым переборам струн, хорошо справились с пуговицами и теперь выглаживали круги на волосатой груди. Шлатт прервал поцелуй и поморщился.  — Звездец какие руки у тебя холодные. — признался он. Вилбур ухмыльнулся. Шлатт снова поймал его губы, его руки соскользнули с бёдер Вилбура под его легко тянущийся свитер. Он процарапал ногтями от лопаток Вилбура до поясницы, с наслаждением впитывая ответную дрожь. Вилбур принял это за соревнование: он положил большие пальцы Шлатту на соски, поглаживая их по кругу, пока не ущипнул один из них. Шлатт взныл и в ответ грубо прикусил ему губу. Вилбур вскрикнул, но мелкий гадёныш заслужил это. Особенно учитывая, что после этой «борьбы» мелкий гадёныш с утроенной силой потянулся в поцелуй. Ладонь Вилбура между тем дразняще опустилась на твердеющую выпуклость у Шлатта в штанах. Он едва успел оттянуть пояс его штанов, перед тем, как Шлатт, переключаясь, ухватил его за волосы и оттащил назад.  — Ты думаешь, я позволю тебе трогать мой член своими ледяными руками? — спросил Шлатт со взглядом таким же темным и похотливым, каким прозвучал его голос, — Нет, нет, нет. Ты встанешь на колени, как хороший мальчик. — он не выпускал из кулака его кудри, оттягивая назад, вынуждая (хотя чего там было вынуждать?) посмотреть ему в глаза. У Вилбура под веками не было никакого страха. Лишь азарт.  — Да, сэр. Как только Шлатт убрал руку, выпутывая, Вилбур соскользнул с колен Шлатта, стащил с себя свитер через голову — Вилбур раздевался ловко, в одно движение, как черлидерша, — и отбросил его подальше, чертовски хорошо зная, насколько грязным будет процесс. Он весь дрожал от нетерпения, когда вставал на колени, радуясь тому, что они всё-таки постелили сюда ковёр. Ковёр, минусы: долго пылесосить. Ковёр, плюсы: можно трахнуть своего бойфренда в рот где и когда захочешь. Где и когда он захочет. Шлатт встал и разделся, а потом уселся обратно на диван, раздвинув ноги настолько, чтобы Вилбур мог уместиться между ними.  — Руки за спину, шлюшка. — скомандовал он, и сам удивился от того, насколько поменялся его голос, — Я не шутил, когда говорил, что тебе нельзя трогать меня руками. — Вилбур повиновался мгновенно и с удовольствием: ему не терпелось начать, — Умница. А теперь покажи мне, чем ты можешь быть полезен. Вилбур аккуратно подполз на коленях ближе, с трудом удерживая равновесие без рук, и наклонил голову, проводя от основания члена до головки жадным языком. Он поместил головку в рот, старательно вылизывая её внутри своего рта, а когда отстранился, запечатлел на члене почти благоговейный поцелуй. Он глянул на Шлатта, и Шлатт подарил ему удовлетворенный кивок, побуждая его двигаться дальше. Вилбур плотно обхватил головку члена губами и толкнулся вперёд и назад, скорее поддразнивая, чем наращивая амплитуду, едва не содрогаясь от возбуждения. Каждый вздох, каждый звук, который он слышал от Шлатта, заставлял его выдыхать тяжелее. По его телу разлилось осознание того, насколько тесно ему было, как жарко томилось что-то липкое в низу его живота, насколько твёрдым от такого обращения был его собственный член. Вилбур, не сбиваясь со своего поддразнивающего темпа ртом, потянулся пальцами к завязкам своих пижамных штанов, пытаясь хоть немного ослабить давление, когда цепкая рука ухватила его за подбородок и буквально оттащила от члена.  — Где я сказал тебе держать руки? — рыкнул Шлатт. Вилбур заглушил самодовольную улыбку тем, что положил член обратно в рот. Кто бы знал, насколько он обожал, когда Шлатт был строгим, когда Шлатт ничего не спускал ему с рук. Шлатт знал, конечно. Это был их ещё один общий секрет. Снова сцепив руки за спиной, Вилбур толкнулся глубже, а затем назад, ещё и ещё, ритмично насаживаясь ближе с каждым толчком, пока головка не упёрлась ему в горло. Он задержался на секунду, а затем отодвинулся со вздохом, растягивая собственную слюну, усаживаясь на пятки, чтобы перевести дыхание. Шлатт, конечно, был терпеливым, он мог подождать; но когда дыхание Вилбура выровнялось, а он всё ещё сидел неподвижно и смотрел на Шлатта выжидающе, с раскрасневшейся улыбкой на чтоб-их-губах, Шлатт понял, чего ему хотелось. Это был ещё один из его маленьких грязных секретиков. Иногда Вилбуру хотелось, чтобы Шлатт использовал его.  — Вернись сюда, ты, сучка. — потребовал Шлатт, ухватывая Вилбура за голову и проталкивая член внутрь его выжидающе распахнутых губ. Секунда потребовалась Вилбуру на то, чтобы подавить инстинкт и расслабить горло, две — на то, чтобы втянуть щёки и поднять на Шлатта свой «натяни меня»-взгляд. Перед Шлаттом сидела послушная хорошая шлюха, открытый ко всему, что Шлатт был готов ему дать, всё ещё удерживая свои руки сцепленными у себя за спиной. Позволяя Шлатту с хлюпаньем пропихнуть член глубже.  — О боже. — не сдержавшись простонал Шлатт, хотя, наверное, если и были ситуации, в которых нельзя упоминать никаких богов категорически, Шлатт находился в одной из таких, — Какая ты у меня х-хорошая маленькая блядь. Он вцепился в волосы Вилбура, толкаясь бёдрами навстречу тёплому влажному рту и жмурясь от удовольствия. Вилбур скуляще промычал на «похвалу», и вибрация от звука отдалась Шлатту в член. Вилбур давился, но давился мокро и вкусно, безопасно, с пузырём слюны в уголке его губ; хлопал мокрыми глазами и всё ещё удерживал руки за спиной: этот факт сводил Шлатта с ума так, что у самого колени разъезжались. Он увеличил темп, буквально трахая его податливый рот, сжимая его отросшие волосы до белеющих костяшек, и… И совсем упустил момент, когда Вилбур начал вырываться. Он понял, что что-то не так, только когда Вилбур вцепился короткими ногтями ему в бедра. Тогда он обратил внимание на то, каким расстроенным, подавленным выглядел Вилбур, и разжал руки. Вилбур выплюнул член. Он задыхался и кашлял, густая слюна и смазка капали с его леденечно-красных губ. Он всё ещё выглядел чертовски симпатично. Шлатт чуть себя не возненавидел за эту мысль.  — Красный, — выговорил он, сгибаясь и отплевываясь на бедный ковёр, — ах блять, к-красный…  — Что, что такое? — быстро спросил Шлатт, опускаясь на колени рядом с ним, едва соображая от адреналина, дубасящего у него в висках, — Что стряслось?  — Д-да, я… — Вилбур дышал сипло и шумно, упираясь лбом в край дивана, стирая слюну, свисающую с губ и щёк. Шлатт нежно погладил его по плечу, — Я просто не мог дышать… на пару секунд. И это было хуёвое «не могу дышать». Не прикольное.  — Тебе что-нибудь нужно? — уточнил Шлатт, собираясь с мыслями. Взгляд всё ещё был мутный от медленно отступающего возбуждения, и Шлатт ощущал себя так, как будто пытался очень быстро протрезветь, — Вода… Хочешь воды?  — Не, я просто… — голос Вилбура звучал охрипшим, и каждый раз, когда он делал паузу, Шлатт начинал волноваться немного сильнее, — Пару минут, дай мне пару минут, хорошо? Прости за эту хуйню.  — Не извиняйся, идиотина. — со всей любовью, которая была у него к этому человеческому существу (а её было очень много) сказал Шлатт, — Это то, зачем мы в первую очередь сделали это стоп-слово. Подними руку. Вилбур не совсем понял просьбу, но всё-таки послушался. Шлатт довольно неуклюже подхватил его под плечо — это больше напоминало что-то из сцены, где с поля боя выводят раненного солдата, чем романтическую срань; но это, по крайней мере, помогло Шлатту дотащить Вилбура до кровати и с имеющейся осторожностью поместить на неё свой бесценный груз. Он натянул боксеры прежде, чем улегся рядом, позволяя Вилбуру притянуть его к себе, обхватить его руками, прижаться головой к плечу и ещё тысячу крошечных вещей, которые Вилбур делал всегда, когда пытался устроиться к Шлатту вплотную. Шлатт запустил пятёрню Вилбуру в волосы, не дёргая, но играясь, поглаживая с нажимом. Это был один из самых простых способов успокоить Вилбура, и этого тоже никто, кроме Шлатта, не знал. — Ты правда не злишься? — смущённо спросил Вилбур. Придушенная краснота его лица уже спала, сменившись обычным лёгким румянцем, — Я тебе оргазм разрушил. Я хотел немножко потерпеть, но как-то не получилось.  — Совсем не злюсь. — убедительно ответил Шлатт, — Я даже, — тут он немного покривил душой ради благого дела, — совсем не расстроен.  — О-оу, — протянул Вилбур, и что это было, игривость в его голосе? — я что, настолько плох? И Шлатт наконец-то смог полноценно выдохнуть.  — Да жив я, жив. — поспешил уверить его Вилбур, правильно истолковав этот облегченный выдох, — Честно. Погреешь мне руки? Шлатт сполз по кровати пониже и откинул голову так, чтобы видеть глаза Вилбура. Глаза у него были очень красивые.  — Давай их сюда. И после того, как Шлатт обнял его ладони в своих, растирая, а может, и до, или в процессе, они обменялись своей самой главной, самой сокровенной тайной. — Я люблю тебя. — сказал Вилбур. Шлатт выдохнул, ощущая, как рот расплывается в самой идиотически влюблённой улыбке из всех возможных.  — Я тебя тоже.