Борьба

      Позвольте рассказать, что это был чудный вечер! Питер, белые ночи, а Олег и Серёжа, держась за руки, с громким смехом огибали предлагающих чай людей на Невском. Олег что-то шутил, и под эти шутки они забежали за любимым молочным коктейлем Сережи в только им знакомый ларек, к нему купили по булочке с корицей и кремом, и со всем этим добром сели в такси. Воздух был теплым, они открыли окна и, счастливые, ехали домой. Смеясь на заднем сидении люкса, Разумовский ощущал счастье так, будто вот-вот мог до него дотянуться, дотронуться, и на ощупь оно было бы как большая сахарная вата! Вместо смирительной рубашки на нем была обычная футболка и свободные джинсы, смешные носки с жуками и удобные кроссовки, и, может все это кому-то покажется мелочью, не стоящей никакого внимания, но для Разумовского после долгого заключения удобная (и яркая!) одежда была отдельным видом приятного.       Да-да, это произошло в одну из таких вот волшебных Питерских ночей. Серёжа и Олег вернулись домой после какой-то деловой встречи. Они хотели хорошенько измотаться и дома наконец лечь спать пораньше. В здание они вошли очень веселые, уже на подкашивающихся от усталости ногах, вместе приняли душ, смеясь, и упали на чистые простыни, засыпая в объятиях друг друга почти мгновенно. Разумовский голову положил на грудь Олега, и даже подумать не мог, что ночью его ожидает страшное. Олег гладил его по спине… Вот, его рука ослабла, а вот совсем остановилась где-то на лопатках, и Сережа последний раз улыбнулся прежде, чем провалиться в сон.       Тот начинался как обычно, как почти все его сны: деловая встреча. Огромный логотип соцсети «Вместе», дружелюбная Марго. Он сидит в удобном кресле, рядом с ним Олег, рисующий что-то на бумажке. Они часто так делали, когда встреча была совсем скучной, а обстановку разрядить хотелось, ведь Олег так хорошо рисовал, а Сережа придумывал сюжеты! У них даже были комиксы про лисичку и волка, которые они бережно собирали и хранили. Серёжа получил очередной желтый стикер и даже не успел толком рассмотреть рисунок, как почувствовал холодок по спине, как будто ему дули в затылок. А потом это — шелест. «Боже нет!» — успело пронестись в голове, и ткань его выходной рубашки потрескалась по швам с характерным звуком, когда по ней прошлись острые черные когти…       Птица — существо, по меньшей мере, отвратительное, но Серёжа трепетал перед ним в ужасе. До дрожи в коленках, до слез на глазах, до истерики он ненавидел это нечто, с невиданной жестокостью мучавшее его все это время, когда Олег считался погибшим. Дыхание в спину было просто ужасающим, и Серёжа всхлипнул, закрывая глаза. Шелест черных, больших крыльев за его спиной. Крыльев, которые закрывали от солнечного света, закрывали от всех, делали из него опасного психа в глазах остальных. Оказалось, что никакой деловой встречи нет, и что Олег — не Олег вовсе, а скелет с амулетом на костях ключиц, и Разумовский, увидев это, закричал в ужасе. Закричал истошно и надрывно, пока рука, больше похожая на лапу с длинными черными когтями, не легла на его рот, заглушая крик.        — О, что же ты так кричишь? — вкрадчиво прошептал Птица прямо ему в ухо. Сережа попытался отстраниться, встать, отвернуться, но теперь на нем не было никакой одежды кроме смирительной рубашки. — Ты забыл, что если будешь кричать, они вколют двойную дозу?       Крик прекратился как по щелчку, когда раздалось цоканье каблуков. Так, как будто Сережа сидел посреди пустого храма: цоканье отражалось от стен, потолка, окружало… противный, мерзкий, страшный звук. Уколов после больницы Серёжа стал бояться вдвойне, и был лишь один способ избежать их — делать вид, что Птицы нет. Плакать можно, всхлипывать можно, но кричать нельзя было категорически. Сережа порой даже говорить громко боялся.        — Ты такой хороший, знаешь, — засмеялся Птица, и его волосы, длиннее чем у Серёжи, упали на белую смирительную рубашку. — Очень хороший мальчик.        Лапы Птицы медленно заскользили по плечам Разумовского, вниз, по груди, словно тот пытался приобнять. Когти могли прямо сейчас впиться в грудь Сережи, разорвать плоть к чертям собачьим, но этого не происходило. Серёжа зажмурился, по щекам потекли первые слезы, и нижняя губа начала трястись как в детстве, когда было страшно от грозы и никого рядом не было. Серёжа старался отвернуться, чтобы не видеть, как хищно сверкают глаза твари, с хищническим интересом изучающей его реакцию, но в смирительной рубашке это сделать было сложно.        — Никакого Олега нет, Серёж, — приторно-сладко говорит Птица. — Ты правда думаешь, что случится какое-то чудо? Что он придет за тобой? Мой маленький наивный мальчик… Он мертв, и ты сам знаешь это. А если не мертв, он не знает, где ты. Ему плевать.        — Нет, он не мертв! — сорвался с губ отчаянный крик. — Он со мной!        — Ты разбудишь медсестер своей истерикой.        — Я не в больнице! — вдруг закричал Сережа, и дернул руками, чтобы доказать это, но руки не сдвинулись. Они остались в рукавах. Серёжу парализовало от ужаса, он не мог пошевелить руками. Он дернул ещё раз. Ещё два. Птица оглушающе засмеялся, захлопал крыльями, и цокот трех пар каблуков напугал Разумовского настолько, что он заплакал в голос, начал просить оставить его, на крайний случай позвонить Олегу, и даже начал выкрикивать цифры телефона, который помнил:        — Восемь! Девятьсот пятнадцать! — надрываясь закричал он.        — … Сорок… четыре!        — Серёжа, эй-эй, — Олег пытался выпутать его из одеяла, которое закрутилось вокруг рук Сережи и не давало ему двинуться. — Просыпайся…       Поняв, что таким образом сложно добиться чего-то, Олег схватил с тумбочки стакан с водой, набрал полный рот и разбрызгал на лицо Серёжи. Тот попытался подскочить, но не смог, и оказался лежащим на подушке с красными глазами и мокрыми от слёз щеками. На его локтях теперь сияли налитые кровью царапины от его собственных ногтей, сделанные в порыве страха и отчаяния. Сон. Всё-таки сон. И пусть Олег успел спасти его до того, как произошло самое страшное, Сережа одной ногой еще находился в сновидении, рыдая так громко и душераздирающе, как без мамы плачут маленькие дети. Олег потряс его за плечи, и добившись от Разумовского зрительного контакта, положил руку ему на лоб.        — Он-ни н-не ус-спел-ли, — заикаясь, в бреду, хрипел Серёжа, пока Олег распутывал его, вытирая рукой слезы.        — Кто не успел? — тихо спросил Волков, заботливо убирая прилипшие от пота рыжие пряди с лица Разумовского.        — Н-не важно Олеж, не важн-но, — улыбнулся Сережа, и потянул свои освобожденные руки к Олегу, чтобы повиснуть у него на шее, рыдая. — Не важно…        — Я не Птица, — четко сказал вдруг Олег.        — Я знаю. Птица меня никогда не… не любил. Н-не стал бы будить. Не… — он остановился, отдышался, пока Олег внимательно следил за ним. — Не ставил стакан с водой на тумбочку, зная, что я побаиваюсь темноты и ночью часто хочу пить…        — Хорошо, — веско отвечает Олег. — Ты весь горишь.        — Я знаю, — всхлипывает Серёжа. — Прости.        — Не извиняйся.       Они полностью перестелили постельное белье, побрызгали его духами с лавандой, и уже собирались ложиться, когда Сережа сказал:        — Сейчас вернусь…        Олег проводил его взглядом, но не успел ничего сказать. Хлопнула дверь ванной. Разумовский встал перед зеркалом, посмотрел на себя и всхлипнул. Волосы отрастали, уже доставая чуть-чуть до плеч, и это так напоминало его главного мучителя, что до дрожи в коленках. В руках тут же оказались самые обычные ножницы, в раковине — рыжие обрезки волос, и Сережа, тихо плача, срезал все больше и больше. Очнулся он только тогда, когда волосы были длинной чуточку выше подбородка. Вообще, из-за Птицы Разумовский больше не мог отрастить ту длину, которую раньше так любил. Чуть только волосы касались плеч, он пробуждался и не оставлял Сережу в покое.       Раньше он был спасителем, появившимся из-за долгого одиночества, за ним — как за каменной стеной. Но объявился Олег, и что-то пошло не так. Без Птицы стало возможно жить, а потом произошла ошибка, ложные известия о смерти, и понеслась. Только когда Олег оказался живым, Птица сдавать позиции внезапно не захотел и начал борьбу за место в теле.       Когда дверь открылась, Олег, сидящий на полу прямо перед ней, с какой-то тоской посмотрел на неровные кончики рыжих волос.        — А я так люблю твои длинные волосы. Всегда любил.        — Он тоже их любил, — шипя от злости, сказал Разумовский. От злости вовсе не на Олега, а на тварь, что зачастила появляться в его кошмарах. — Прости. Мне очень тяжело.        — Может, нам нарастить их, м? — робко улыбнулся Волков, когда Сережа сел рядом с ним, прижимая колени к груди. — Мы ведь найдем хороший салон, а там…        — Не хочу. Давай завтра просто поедем в парикмахерскую, мне все подравняют, а потом купим мороженое и… не знаю. Может, уедем куда-нибудь на природу?        — Надо поручить Марго найти нам отели загородом.        — Точно, — вздохнул Сережа.       Они помолчали пару секунд прежде, чем Разумовский сказал:        — Ты должен будить меня резче.        — Я боюсь травмировать тебя.        — Ты должен, — акцентировал Сережа. — Мне страшно, когда ты так не делаешь, он может добраться до меня только сквозь сны. Он не должен этого делать, он не должен захватывать меня до конца, а без посторонней помощи я не смогу проснуться.       Олег прижался губами к виску Сережи, и тот прикрыл глаза. Олег рядом, заботливый и внимательный к нему, к его просьбам, и он может не сомневаться, что он настоящий. Птица никогда так не делал: он иногда морил его отсутствием внимания, ласки, пусть это прозвучит так банально, но в образе Олега от Птицы не было ни блеска в глазах, а поступал он часто откровенно жестоко. Телохранитель, как бот, создававший иллюзию в те моменты, когда надо было, кормивший его банальными фразами.        — Ты дрожишь, — заметил Олег, и Серёжа сначала удивился, потому что обычно он чувствовал, как его начинало трясти, но сейчас этого, почему-то, не случилось.        — Дрожу.        — Тебе холодно?       Он не успел ответить, а Олег уже притянул его к себе, обнимая. Нежно и осторожно, и в то же время Разумовский от этого почувствовал себя очень защищенным. Руки Волкова были теплыми, с мозолями на ладонях, испещренные шрамами в некоторых местах. Раньше руки только били, таскали за волосы, давали пощечины, складывались в кулаки, а самый дружелюбный жест за всю жизнь Сережи: логотип «Вместе», — и если бы, наверное, не Олег, Разумовский так и не вспомнил бы, что помимо того, чтобы калечить, руки умеют лечить: нежно гладить, поправлять галстук и воротник, помогать надеть рюкзак, передавать стаканы и кружки…       Почему-то Серёжа не помнит как той ночью они оказались в кровати, как выключился свет, как он заснул в объятиях Олега. Зато утро — спокойное, солнечное, — ему запомнилось.       Раньше у Серёжи не было спальни… То есть, совсем. Он ел, спал, работал в одной комнате, и ему было нормально, у него было так много свободного места на этаже. Но потом приехал Олег, возмутился, и у них появилась спальня. Потом кухня. Комната Сережи так и осталась его личным пространством, в которое Олег старался не вторгаться: его кабинетом, просто местом, в которое он уходил, чтобы успокоиться и поработать. Правда, на мраморе все ещё остались следы от борьбы с Громом, смотря на которые Разумовский порой замирал и вздрагивал.       Тем утром ему в голову почему-то ударила идея для нового обновления, так что проснулся он немного вдохновленным.       Серёжа не был простым миллионером, который просто тратил свои деньги и не беспокоился. Он работал. Олег в это время решал его проблемы: отвечал на вопросы журналистов, назначал встречи, рассматривал кандидатов для сотрудничества. Они были чудесной командой. У такой чудесной команды должен был быть режим, пусть их выходные были невероятно свободными благодаря каким-то невероятным достижениям Олега в плане тайм менеджмента.        — Доброе утро, — в руках улыбающегося Волкова было Евангелие, и Серёжа усмехнулся. — Ты до самого утра лежал ничком.        — Мне ничего не снилось, — признался Разумовский, обнимая ногу Олега и жмурясь от солнечного лучика, попавшего ему на лицо. — Оно и к лучшему. У нас есть встречи сегодня?        — Никаких встреч в ближайшие несколько дней. Мы едем отдыхать, но сначала на маникюр. Он в шесть, и перед этим на стрижку, она в три тридцать.        — На маникюр ты тоже? — засмеялся Сережа.        — Да. Я даже дизайн придумал.        — А… Ой. Прости.       Они нехотя вылезли из кровати, почистили зубы и пошли готовить завтрак, как они обычно делали по пятницам и выходным. Сережа не готовил никогда, потому что не умел: в детдоме не часто выдавался шанс что-то приготовить. Олег в армии научился, вот и готовил теперь по утрам что-то простое, а Разумовскому так нравилось за этим наблюдать, что он садился на барную стойку на их кухне и пристально смотрел за тем, как Олег творил магию над шипящей сковородкой, бурлящей маленькой кастрюлькой, и над самым любимым: над туркой, от которой так вкусно тянуло кофе. Олег сделал так, что Сережа больше не мог пить кофе в кофейнях, и требовал кофе из турки исключительно от Волкова, и тот через эту несчастную турку начал потихоньку подключать Сережу к процессу готовки да так, что он этого даже не замечал.        — Ставь на плиту. — скомандовал Олег, когда Сережа по его инструкциям перемолол кофе, подготовил его к варке. От этих слов у Разумовского глаза округлились. — Да-да, давай, ставь.        — Окей.        — Включай. На семерку.        — На семерку, — эхом отозвался Сережа, сосредоточенно покрутив.        — На семерку.        — Поставил.        — Молодец, — Олег поцеловал его в лоб, и Сережа довольно зажмурился.       Вечером, после всех дел, они на электричке добрались до загородного комплекса с милыми маленькими домиками, кинотеатром под открытым небом и кучей животных. Сережа открывал их домик, когда ему в ноги бросился маленький песик на коротеньких лапках песочного цвета, и Олег не смог устоять, из серьезного телохранителя превращаясь в веселого, доброго Олежу. Они и так из обычной рабочей одежды переоделись в удобную, мягкую: худи, штаны и удобные кроссовки в каких-то пастельных тонах, — сделавшись от этого расслабленными до невозможности.        — Ой, чудо какое, — тихо и восторженно сказал Сережа, поглаживая песика.        — Если мы не назовем её Плюшкой, — мгновенно решил Олег. — Я отказываюсь тут жить.        — Давай что-то более изысканное… Бан? Как булочка, но по-английски.        — Бан, — хмыкнул Олег. — Как баня?        — Е-баня. — Передразнил Разумовский, заразительно смеясь.       Они только зашли в домик, а Сережа уже заказывал ошейник, адресник, шлейку и остальное для нового члена семьи. Внутри домика было так уютно: пространство размером с, наверное, небольшую студию; панорамное окно с видом на лес; кухонный уголок уже со всем необходимым. Сережа очень сильно залип на посуду.        — Я хочу такую домой.        — У нас есть посуда.        — У нас четыре белых тарелки, две кружки с принтами, две пары вилок, ножей и ложек. Они мало того, что белые, так еще и… Ну, мало их.        — Ты теперь хочешь есть дома? — удивился Олег.        — Да. Да, хочу. — Внезапно сказал Разумовский, и, сфотографировав посуду, отправил курьеров с такой же к ним домой.       Олег очень обрадовался. Сережу сложно было заставить поесть дома, даже на завтрак часто приходилось увозить его куда-то. А когда они готовили завтрак дома, непременно вместе, постоянно должны были говорить. Разумовский терпеть не мог тишину и спокойствие на протяжении долгого времени, ему нужен был либо постоянный движ, либо фоновый шум.        — Учти, теперь я буду готовить кашу на завтрак…        — Рисовую. Только рисовую. С вареньем. На молоке, — чеканил одно за другим Сережа.        — Какой ты привереда.        — О, и гречку с сахаром!

***

      Уже почти ночью, после прогулки по сосновому лесу и ферме, они пили чай с малиной, сидя на кровати, замотанные в мягкие одеяла, обсуждая какую-то ерунду. Бан, оказавшаяся ну очень общительной чудной девочкой, сопела у них в ногах, и Сережа, еще час назад вместе с Олегом купавший её в ванной, смотрел на неё с улыбкой. Как-то все очень спонтанно получилось, и впервые он был рад чему-то незапланированному.        — Боже, я так устал, — вздохнул Олег, поставив свою кружку на тумбочку. Это означало одно: он собирался ложиться спать. Сережа попытался улыбнуться, но вышло криво-косо, так что он опустил взгляд в свою кружку, в которой, в общем, ничего уже и не осталось. Олег осторожно взял её из рук Сережи и поставил на тумбочку, к своей.        — Порядок?        — Да, устал просто.        — Ну, хорошо.       Выключатель щелкнул, они пожелали друг другу спокойной ночи, но никакого желания спать не было. Сережа смотрел в деревянный потолок, слушал ровное дыхание Олега и Плюшки, и все было так странно. За окном шумел лес, в их кровати было тепло и уютно, чай до сих пор вкусно чувствовался на языке, но Сережа боялся ложиться спать, потому что пара часов — и все это превратится в кошмар, где его терзает его вторая личность.       Разумовский выскользнул из объятий Олега и прошел к кухне, налил себе воды, сел на стул и уставился куда-то в темноту. Темнота не пугала, туда уходила часть небольшого расписного коврика, там стояли кроссовки Волкова, ничего необычного. Но что-то вдруг резко накатило: то ли грусть, то ли страх, то ли тоска, — и Сережа тихонько захныкал, прижимая к груди стакан с водой.       В мгновение ока Разумовский оказался поднятым и прижатым к груди Олега, который затем взял лицо Сережи в свои руки и поцеловал так глубоко, что просто забрал весь воздух из легких.       — Если бы только был какой-нибудь способ… — начал он, продолжая покачивать Сережу в объятиях, но тот прервал его вздохом и опустил голову.        — Я не такой уж слабый, во сне я продержусь, сколько нужно.        — Я не говорю, что ты слабый.        — Послушай. Ты просто должен разбудить меня очень резко, если что-то пойдет не так. До того момента — я сам.        — Ты попробуешь поспать.        — Да.        — Хорошо.       Как оказалось, Сережа был очень уставшим. Его сон впервые начался не с офиса, а с опушки леса, по которой он гулял вместе с Олегом. Тот большую часть пути молчал, либо смеялся над шутками, значение которых Сережа на утро и не вспомнит… А потом случилось неожиданное.       На него что-то прыгнуло. Его схватили. Кто-то, нечто, что-то черное, с рычанием и тяжелым дыханием поволокло его в лес, а тот становился все темнее и темнее, и струйки горячей крови бежали по спине, шее, вниз, к ногам, пропитывая кровью его рубашку так, что она прилипала к телу… Он кричал, вырывался, пытался царапаться, но руки соскальзывали с мокрой шерсти, и все его нутро было охвачено страхом. Он звал Олега, но того не было видно.       Его бросили, выпустили. Он упал на спину, тяжело обо что-то ударившись, и огромная фигура, нависшая над ним, сверкнула ярко-желтыми глазами. Разумовский никак не мог понять, что это за зверь, пока его не начали окружать похожие существа в несколько раз меньше. «Волки!» — наконец понял он. Но фигура перед ним вдруг начала принимать человекоподобный образ, мерзко смеясь.        — Ты правда думал, что можешь расстаться со мной? — шипит Птица, разворачивая острые когти. — Думал, что все так легко? Оглянись вокруг, трус! Ты без меня — сломанное подобие человека! Ты не выжил бы без меня. Олега бы рядом не было, никто не защитил бы тебя, никто не… Не…       Что-то щелкнуло за его спиной, стая ринулась прочь, раздался выстрел. Птица с хрипом упал, и как бы Сережа не пытался отползти, в спину ему упиралось дерево, и голова Птицы упала ему прямо на колени, пачкая кровью изо рта и глаз. Сережа завопил, и тут…        — Сережа! — кричал Олег, уже сидя на нем, тряся его за плечи так неистово, что его собственные руки болели. Разумовский подскочил на и чуть не встретился лбом с Олегом.        — Ты выстрелил, — говорит он, сам себе не веря.        — Выстрелил, в кого выстрелил?! — возмущается Волков, рядом с ним на постели лежал ингалятор Сережи. Это наверняка был «выстрел», который Олег дал ему, чтобы тот перестал от страха задыхаться во сне.        — Его убил. Или не… Не важно. Мне кажется, ему будет не до меня.       Олег то ли не верит, то ли не понимает, но факт остается фактом: Сережа видел красную кровь, слышал громкий пронзительный выстрел. Олег убил Птицу, ну или же серьезно ранил.        — Я, кажется, не заметил как приложил тебя голов… — он не успел закончить, потому что Сережа прижимает его к себе, целует везде, где только может: в губы, веки, лоб, щеки, виски, плечи. Казалось, он плакал, плакал громко и надрывно, с всхлипами, и Олегу пришлось прижать его к себе, чтобы он успокоился.       Оставшуюся ночь он спал без кошмаров. И следующую. И через день…

***

      Серёжа очень смутно помнил родителей. Из-за детской травмы он совсем не знал, что происходило в некоторые годы его детства, но помнил ощущения: спокойствие и радость рядом с мамой, чувство защищенности рядом с папой, и чувство, будто он очень-очень любим, когда они втроем были вместе. Ни лиц, ни имен, ни цветов, только чувства и изредка запахи.        — Чем пахнет? — спросонья спросил Разумовский. За окном барабанил дождь, рядом с ним, свернувшись калачиком, сопела Плюшка и Олег, высунувшийся с кухни, выглядел очень смешно в футболке с «Homophobia is gay».        — Мята. Я вчера собрал, засушил, вот пробую заваривать.        — Дай.       Волков поднес ему кружку с чаем, и Сережа, сделав пару глотков, широко улыбнулся. Откуда-то он помнил вкус этой мяты, но не мог понять, откуда именно. А значит, наверняка это один из тех вкусов, которые он знал с раннего детства.        — Много ты её собрал?        — Недели на три хватит.        — Чудно.       Сережа давно не был таким спокойным и таким благодарным за то, что ему подарили возможность спать без кошмаров. Олег, наверное, даже и подозревать не мог, насколько помог, насколько он спасал каждый день. Да и как он мог знать? Много ли людей, которым мы искренне благодарны за построение половины нашего мира, знают о нашей бесконечной любви? Наверное, догадываются, ведь чувство благодарности между искренне любящими людьми, как горячая картошка: из рук в руки, из рук в руки…        — Олег?        — Да?        — Спасибо за эти дни, — улыбнулся Разумовский той самой теплой улыбкой, которой всегда одаривал Волкова ещё до всех жутких событий. — Ты меня спас.        — Не за что, — просто ответил Олег, и скрылся на кухне. По звукам Сережа не мог понять, что он там делает, но судя по всему, процесс шел полным ходом. Он всегда просыпался намного позже, а потому никогда не заставал начала процесса готовки. — Что готовишь?        — Мы. Будем. Делать. Шашлык. — отчеканил Олег, и Сережа со смехом откинулся на кровать.        Кажется, он дома, когда рядом Волков. Кажется, он — его семья.