Save our souls

Поворот. Еще один. Главное, не попасться никому на глаза. У него и так репутация не самого смелого человека, не хватало еще разрыдаться посреди школьного коридора. Вот бы Поттер с Уизли обрадовались такому зрелищу. Драко снова плакал. Снова в гребаном женском туалете, как гребаная четверокурсница, которую никто не пригласил на Святочный бал. Почувствовав, что задыхается, парень скинул галстук на пол. Еще чуть-чуть, и он точно повесится на этом бесполезном куске ткани в этом самом туалете. Будет неплохая компания Плаксе Миртл. Картинка его рыдающего привидения с вечно (действительно в прямом смысле слова) недовольным лицом появилась в голове особенно ярко. Малфоя даже затошнило. — Я должен, должен… — Драко облокотился об умывальник, стараясь не упасть. Эта фраза превратилась в ежедневную мантру. Но сколько бы парень ее не повторял, легче не становилось. Или Малфой убьет Дамблдора, или Волдеморт убьет Драко и его родителей. Выбор очевиден. Но стоило слизеринцу только подумать об этом, тело начинала бить дрожь. Он не убийца. Принимая Метку, Драко надеялся, что сможет так же, как и отец, всегда выходить сухим из воды. Занять высокое положение, ни разу не применив Аваду. Он ведь не убийца. Темный Лорд его выбрал, доверил важное задание. Дал Малфою почувствовать себя Избранным, подобно Поттеру. Разве не об этом Драко всегда мечтал? Доказать, что он лучше других, выше по статусу, сильнее, умнее. Почему тогда он стоит в женском туалете в шаге от истерики? Рыдания снова сдавили грудь. Драко смотрел в зеркало и ненавидел то, что видел. Неужели кто-то может выглядеть настолько жалко? Единственное, что успокаивало, он сейчас совершенно один, и никто не сможет разболтать про эти несколько минут позора. Из-за Плаксы Миртл заходить сюда желающих, мягко говоря, было немного. А сам призрак, как Драко уже успел понять, испытывал к нему то ли странную симпатию, то ли жалость. «Молодец, докатился до того, что тебя жалеет самое страдающее привидение Хогвартса». Малфой постарался выровнять дыхание. Урок уже давно начался, но спешить не было смысла. И дело совсем не в том, что декан Слизерина — вечно защищающий его крестный. Возможно, совсем скоро самого Хогвартса не будет. И он, Драко Малфой, будет одним из главных виновников. У него нет другого выбора. Он не убийца? — Что-то случилось? — услышав тихий голос за спиной, Драко резко обернулся, направляя палочку на нежелательного свидетеля его слабости. Но слова застряли в горле, превратившись в рваный вдох. Драко показалось, что кто-то бросил в него Ступефаем. Он застыл на месте в боевой позиции, с вытянутой вперед палочкой и слезами, продолжавшими стекать по бледным щекам. — Ты… — единственно, что смог выдавить из себя парень, когда почувствовал, как затекли от неудобного положения мышцы. Перед ним стояла Гермиона Грейнджер. Точнее, ее синеватого цвета призрак. Драко редко видел девушку в чем-то, кроме школьной формы. Чаще всего, когда их компании пересекались в Хогсмиде, что неизменно заканчивалось перепалкой. Сейчас она была одета в обычные магловские джинсы и толстовку. Одежда была местами порвана, а лицо и шею покрывали многочисленные царапины — последствия битвы в Отделе Тайн. Малфой не помнил, но логично было предположить, что в их последнюю встречу она была одета точно так же. Тогда он вместе с другими членами Инспекционной дружины задержал Золотое Трио за проникновение в кабинет Амбридж. У Малфоя до сих пор дергался глаз при воспоминании о Летучемышином сглазе младшей Уизли. Тогда всей компании, к их же несчастью, удалось сбежать. Драко не знал подробностей, но слышал, что в Министерстве в Грейнджер попало неизвестное проклятие, после которого она ни разу не пришла в себя. Почти полгода ее тело лежало в одной из палат больничного крыла Хогвартса. И несмотря на все усилия, как врачей, так и Поттера с Уизли, привести девушку в сознание, или узнать о природе проклятия, не удалось. — Ты… умерла? — Драко показалось, что это какая-то шутка. Быть может, Золотое Трио решило так отпраздновать выздоровление гриффиндорки и поиздеваться над ним. Не может же призрак Грейнджер на самом деле стоять перед ним? Гермиона пожала плечами. — Можно сказать, что да. — Это какой-то бред, сейчас ты лежишь в палате, — Драко отвернулся и открыл кран. Она и так непозволительно долго смотрела на его слезы. — Проклятие нельзя отменить. И колдомедики это знают. Душа отделяется от тела, и обернуть этот процесс невозможно. Похоже на мозговую кому: дыхание и сердцебиение можно поддерживать искусственно, но мозг умирает, и сделать уже ничего нельзя. Они уже и не пытаются. Только мальчики… — Гермиона говорила быстро, словно боялась, что Малфой ее вот-вот перебьет. Словно так давно ни с кем не говорила, что за месяцы молчания была рада даже его обществу. — Почему ты им не сказала? — Малфой смотрел на полупрозрачный силуэт девушки через зеркало. Она выглядела еще более разбитой, чем он сам. И судя по выражению лица, готова была вот-вот заплакать. Если бы призраки могли плакать. — А почему ты рыдаешь в туалете? — Кто-то еще знает? — Драко с удивлением обнаружил, что желания грубить не было. Да и сил придумывать что-то язвительное — тоже (правду говоря, у него вообще ни на что не было сил, кроме задания Волдеморта). Если бы перед ним стояла живая полная сил Гермиона Грейнджер, в гриффиндорской идеально выглаженной форме, со своим вечным «я-знаю-больше-всех» взглядом, с кулаками, прикосновение которых можно почувствовать лицом, да так, что нос потом еще неделю будет болеть. Если бы — он бы с радостью послал ее куда подальше, бросив вдогонку привычное «Грязнокровка!» для верности. Но перед ним сейчас стояла совершенно другая Грейнджер, которая, казалось, может исчезнуть из-за малейшего сквозняка. Что бы он сейчас не сказал, разве будет это теперь иметь для нее хоть малейшее значение? Девушка скупо кивнула в ответ на вопрос, давая понять, что не намерена обсуждать эту тему. Как и он причины своей истерики. — И давно ты следишь за мной? — Малфой попытался добавить в интонацию привычные нотки высокомерия, но голос все еще дрожал. Гермиона фыркнула. — Ты слишком высокого мнения о себе. Я просто тоже не хотела никого видеть, — или, точнее, не могла позволить, чтобы ее кто-то увидел. Но гриффиндорка на протяжении долгих лет считала Малфоя «никем», так что в какой-то степени даже не нарушила свое обещание. Драко выглядел настолько подавленным, а она так долго не разговаривала с людьми, что практически не могла контролировать свои порывы. Малфой все еще не мог заставить себя повернуться. Будто пока он смотрит через зеркало, все это — нереально, выдумка его измученного бессонными ночами мозга. Но как только он обернется, то лучшая ученица Хогвартса и вправду окажется мертвой. Этого не может быть взаправду, это какой-то сюр. Смерть Седрика Диггори два года назад не вызвала у него практически никаких эмоций. Так реагируют на новость о гибели незнакомого человека в «Ежедневном пророке». Известие неприятное, хотя недостаточно, чтобы заставить расстроиться. Но парни никогда и не общались. Грейнджер — другое дело. Они сидели в одном классе на сдвоенных занятиях, которые не были такой уж редкостью. Разговаривали (точнее, скандалили, но не суть) минимум раз в неделю. Он постоянно видел ее раздражающую копну кучерявых русых волос: в коридорах Хогвартса, в Большом зале, в школьном дворе. Каждый раз, когда приезжал домой, выслушивал возмущения отца по поводу того, что какая-то грязнокровка учится лучше наследника аристократического рода. Вместе с этим, Малфой был всегда уверен: ему плевать на Грейнджер. Но почему-то не на ее смерть. — Ладно, я, пожалуй, пойду, поищу себе свободный туалет. — Грейнджер. Драко подошел к девушке ближе, всматриваясь в ее лицо. Малфой поймал себя на мысли, что не помнит, какого цвета у нее глаза. Сейчас они, как и все остальное, казались синими, но раньше они явно такими не были. Может быть, карие? Или серые? Пожалуй, было не самое удобное время об этом спрашивать. Драко хотел сказать, что ему жаль (что еще более банальное он мог сказать?), но продолжал молчать. Они, мягко говоря, не друзья, чтобы он начал сейчас успокаивать гриффиндорку. А учитывая новые обстоятельства, о которых Гермиона, к счастью Малфоя, не знает, и тот факт, что будь Грейнджер жива, они бы были по разные стороны в грядущей войны, их вполне можно назвать врагами. Это уже не просто школьная вражда, это нечто большее. Да и это не в стиле Драко Малфоя, который ни разу в жизни никого не успокаивал и никому не сочувствовал, кроме себя самого (по крайней мере, вслух). Ничего особенно для него не случилось. Он просто развернется и уйдет, а потом, на похоронах, с совершенно равнодушным лицом поднимет палочку вверх, как это принято по традиции. Но что-то в этой схеме было не так, картинка в голове не складывалась. «Значит, собственный рыдающий в туалете призрак тебя не так смущает, как похороны какой-то Грейнджер?» — насмехался внутренний голос. Драко скоро точно сойдет с ума. Малфой никогда не желал ни Гермионе, ни кому-нибудь другому из Золотого Трио смерти. Может быть, еще одного сеанса выползающих изо рта слизней для Уизли (в свое время Драко очень понравилось это зрелище) и несколько сеансов публичного унижения для Поттера с Грейнжер. Что уж скрывать, довольно часто Малфою до безумия хотелось испытать на них несколько не самых безобидных заклинаний. Но точно не смертельных. Он вообще не желал смерти никому, кроме безносого урода, сумевшего за несколько месяцев превратить его жизнь в ад. Грейнджер терпеливо ждала, пока Малфой решится и закончит свою мысль, рассматривая слизеринца так же внимательно, как и он ее. Будто они видели друг друга впервые. Хотя такими, как сейчас, действительно в первый раз. В какой-то момент Гермионе показалось, что парень по привычке скажет что-то омерзительное, снова оскорбит. Но Драко продолжал молча стоять перед ней, стараясь унять дрожь в руках. И только когда в коридоре послышались голоса, девушка шепнула: — Только не говори никому, — и растворилась в воздухе. А Драко еще долго стоял посреди туалета, отчего-то пытаясь вспомнить, какого все-таки цвета ее глаза. *** Все смешалось. Адреналин играл в крови, из-за чего девушка практически не чувствовала страха. Только острую уверенность, что должна что-то сделать. Их план, который и планом то нельзя было назвать, с оглушающим треском провалился. Гермиона с самого начала догадывалась, что это ловушка, но какая теперь разница? Если в ближайшее время им никто не поможет, вполне вероятно, завтра сотрудники Министерства найдут несколько не подающих признаков жизни студентов Хогвартса. Гермиона практически не контролировала свое тело. Рука автоматически направляла палочку в сторону противника, а с губ срывались хорошо знакомые оглушающие заклятия. Все было совсем не как на уроках. Не было времени думать. Краем глаза Гермиона видела Гарри, бежавшего рядом. И много дверей. Слишком много дверей, за каждой из которых их могла поджидать толпа Пожирателей. — Анима, а корпори! — мужской голос отчетливо выделялся среди стоящего шума. Или, может быть, Грейнджер так показалось из-за того, что стремительно летящий серебристый луч предназначался именно ей. — Гермиона! — последним, что услышала девушка, было звучание собственного имени. Она не знала, кто кричал. Может, даже несколько человек одновременно. Щека коснулась холодного пола. Неужели таким должен был быть ее конец? Гермиона не чувствовала, что умирает. Ей всегда казалось, что смерть — это крики от боли и лужи крови. Но ни того, ни другого не было. Только холод мраморной плиты и оцепеневшее тело. И тем не менее как будто чей-то тихий голос шептал, что время девушки неумолимо утекает сквозь пальцы, которым не хватило сил удержать палочку. Гермиона не видела, но древко должно было упасть где-то рядом. Если бы только она вовремя заметила направленное в свою сторону оружие, если бы только успела среагировать… Все тело сковали невидимые цепи. Картинка перед глазами стремительно расплывалась в одно разноцветное пятно. Словно кто-то случайно пролил краску на бумагу. Мысли путались, проносясь в голове со скоростью гиппогрифа. В последние несколько секунд девушка подумала о том, что так и не узнает баллы за СОВ. А еще — что хотела наконец поехать к родителям хотя бы на месяц. Мама в последнем письме писала, что они с отцом очень скучают, в очередной раз звала домой и обещала взять отпуск в начале августа. «Только бы они выбрались отсюда, только бы успели», — мысленно попросила Грейнджер перед тем, как разноцветное пятно перед глазами сменилось тьмой. Пришла в себя Гермиона уже в больничном крыле Хогвартса. Чтобы понять, что произошло, хватило одного взгляда на свое измученное лежащее не больничной койке тело. — Мне очень жаль, мисс Грейнджер, — Альбус Дамблдор много говорил в ту ночь, но из их первого разговора гриффиндорка едва ли что-то поняла, так и не сумев отвести взгляд от своего же бледного лица. Умирать, оказывается, не так страшно, как осознавать, что теперь ты — один из многочисленных скитающихся призраков Хогвартса, которому, возможно, теперь уже никогда не найти покой. И до чего же трудно было смотреть, как лучшие друзья регулярно навещали ее, каждый раз спрашивая мадам Помфри о самочувствии девушки. Каждый раз надеясь на изменения к лучшему. Смотреть на это было невыносимо. Но не смотреть — еще хуже. Иногда Грейнджер позволяла себе понаблюдать за однокурсниками. Пряталась за гобеленами в корридорах Хогвартса или за отдаленными стеллажами в библиотеке. Всегда при этом стараясь быть как можно более осторожной, чтобы ее никто не заметил. В первый визит друзей Гермиона еле сдерживала себя, чтобы не выскочить им навстречу, на несколько мгновений забыв и об обещании Дамблдору, и о том, что она больше не человек. Девушка стояла, скрытая балдахином одной из кроватей, вслушиваясь в любимые голоса и подавляя желание аккуратно выглянуть из-за укрытия. — Это я виноват, — Гарри, ее дорогой Гарри, как всегда, винил себя. — Гермиона с самого начала говорила, что не нужно было идти в Министерство. Гарри сидел на краю кровати, опустив голову. Под глазами залегли темные круги от бессонной ночи. Он так и не ложился спать с момента возвращения в Хогвартс. Про какой сон вообще могла идти речь, если в груди невыносимо болело из-за смерти Сириуса. И ранения Гермионы. — Ты же слышал Дамблдора, с ней все будет хорошо, Рон положил руку на плечо друга. Парень попытался выдавить легкую улыбку, но сам выглядел таким же подавленным, как и Поттер. Гермиону положили в отдельную палату, где стояло еще несколько кроватей, но все они были пусты. В общее крыло после их вылазки с разными степенями тяжести попали все, кроме Гарри и Рона. Мадам Помфри порывалась оставить их вместе с остальными, но гриффиндорцам каким-то чудом удалось убедить женщину, что они в норме. — Вот увидишь, Гермиона скоро придет в себя, — подбадривающе сказал Рон. Непонятно, для кого больше: для себя или Гарри. — Конечно, это же Гермиона, — кивнул Гарри. Сейчас она выглядела гораздо лучше, чем когда, резко побледнев, упала под силой неизвестного заклинания. Гарри уже не помнил, как оно звучало, но был уверен, что никогда раньше его не слышал. Мрачные картинки прошедшей ночи снова и снова проносились в голове. Побег от Пожирателей между многочисленными стеллажами, безжизненное тело Гермионы, Беллатриса, хохочущая над смертью Сириуса, поединок Дамблдора и Волдеморта, пророчество. И снова по кругу. Гриффиндорец физически ощущал, как на плечи легло что-то слишком тяжелое. Что-то, что он не сможет вынести. По крайней мере, один. Поттер еще никому не говорил о том, что услышал в пророчестве. О том, что именно он должен убить Волдеморта. Или сам погибнуть от его руки. Гарри самостоятельно нужно было полностью осмыслить ситуацию, прежде чем делиться с друзьями. — Вы же не собираетесь здесь день сидеть? С мисс Грейнджер ничего без вас не случится, — спустя полчаса Помфри принялась выпроваживать их больничного крыла. И после еще нескольких выпрошенных минут гриффиндорцы все же вернулись в спальню. На данный момент они действительно не могли ничего сделать.

***

В палату к Грейнджер Малфой пришел после отбоя, когда мадам Помфри уже спала. Было бы слишком странно, приди он днем, но не прийти вовсе слизеринец почему-то не мог. Не так давно у Малфоя появилось правило: он может делать все, что захочет, пока его никто не видит: рыдать в туалете, проклинать Исчезательный шкаф в Выручай-комнате словами, за которые отец мог лишить его части наследства, часами жалеть себя. Или навещать Грейнджер в больничном крыле. На первый взгляд, Гермиона выглядела не так уж плохо. Лицо было слишком бледным, но, по крайней мере, не было и следа ран, которые Драко видел у призрака. Казалось, девушка просто спала под действием зелья. И на несколько секунд Малфой всерьез задумался, не привиделось ли ему все. Но подойдя ближе к кровати, парень понял, что что-то не так. Словно какое-то невидимое поле не давало сделать и шага вперед. — Специальный купол поддерживает основные процессы жизнедеятельности, — прозвучал шепот прямо над ухом. — Твою мать, Грейнджер, — прошипел сквозь зубы, сдерживая едва не вырвавшийся от неожиданности вскрик. Если гриффиндорка продолжит так же неожиданно появляться перед ним, он скоро станет заикой. — Что ты тут делаешь? — Гермиона обошла Малфоя и стала спиной к постели, не желая больше смотреть на свое тело со стороны. Девушка выглядела по-настоящему удивленной. Грейнджер бы подумала, что парень пришел поиздеваться, но издевки приносили ему удовольствие только при наличии слушателей. А встретить ее Малфой явно не ожидал (как и, вероятно, кого-то другого, с кем можно было бы посоревноваться в язвительности). Поэтому… что? Дальше логическая цепочка в голове Гермионы выстраиваться не хотела. Драко не знал, что ответить. Мысли о смерти Грейнджер не покидали на протяжении всего дня. И, скорее всего, надоедали бы и ночью, потому что слизеринец знал, что не заснет до утра. За последние месяцы это ощущение стало слишком знакомым. Малфою нужно было ее увидеть. Чтобы… что? Дальше логическая цепочка в голове Драко выстраиваться не хотела. Левое предплечье неприятно зудело. То, что случилось с гриффиндоркой, сделал такой же, как он, Пожиратель смерти. Возможно, даже его отец, Люциус тоже тогда был в Министерстве. От этой мысли становилось особенно не по себе. «И ты такой же, как они. Ты убийца, Драко Малфой», — неприятно зашептал внутренний голос. Интересно, как бы она отреагировала, закатай он сейчас рукава рубашки и покажи оплетающую череп змею, от вида которой у него самого все сжимается внутри? Как быстро бы испарилась из палаты и рассказала обо всем Дамблдору? Или может, быть устроила лекцию о том, какое же он чудовище? Закричала бы или пораженно застыла на месте? И почему он вообще об этом думает? Бессонные ночи точно оставили после себя отпечаток. — Если нельзя ничего сделать, зачем тогда все это? — Малфой обвел рукой пространство перед собой. — Почему не расскажешь своим обожаемым друзьям? Гермиона опустила глаза, разглядывая ботинки: — Так нужно. — Кому? — Малфой старался говорить тихо, чтобы случайно не привлечь внимание шумом, но раздражение волнами поднималось по телу. — А тебе не все равно, Малфой? — Гермиона посмотрела на собеседника грозным взглядом, все еще далеким от того привычного, который мог заставить нервничать даже некоторых профессоров. И ему было почти все равно. Но это «почти» становилось костью поперек горла. Малфой, конечно, был бездушной скотиной, но не настолько. И он мог открыто себе в этом признаться — вид почти мертвой лучшей ученицы Хогвартса на больничной койке, ровно как и вид ее усталого призрака, не вызывал в нем ничего, кроме странной горечи. Это казалось логичным для Драко Малфоя как человека, но неправильным для Пожирателя смерти. Драко не был наивным и прекрасно знал, что Волдеморт не просто выступал за запрет магии для маглорожденных, он убил немало грязнокровок. От мысли, что ему самому скоро придется убивать, у слизеринца закружилась голова. — Мы так и будем молчать? — Драко настолько погрузился в свои мысли, что забыл, девушка все еще стояла перед ним. — А ты хочешь поговорить, Грейнджер? — прозвучало почти, как всегда, издевательски, но уже скорее по привычке. Гермиона ничего не ответила. Она не хотела с ним разговаривать. Драко Малфой всегда чем-то напоминал надоедливого комара в летнюю ночь. Вроде бы ничего особенного, но постоянное гудение вечно отвлекает, а укусы хоть и не причиняют сильной боли, до жути раздражают. Но несмотря на это, сейчас девушка не спешила уходить. Она так давно ни с кем не разговаривала, так давно не чувствовала себя хоть немного живой, что была согласна и на Малфоя. Гермиона почему-то была уверена: он никому не расскажет. А даже если бы парню пришло в голову растрепать о ней всему Хогвартсу, это бы списали на очередную злую шутку. Ведь по официальной версии, с ней все в порядке. — Это старик придумал? Не хочет расстраивать Золотого мальчика? — сопоставить все было довольно просто, догадаться смогла бы даже Лаванда Браун, у которой, вместо мозгов, плюшевые мишки. — Ты не знаешь всего, Дамблдор… — Малфой грубо перебил Гермиону: — Ну да, куда уж мне, я ведь суперзлодей, — его голос сочился ядом. А учитывая то, что слизеринец старался говорить тихо, его слова были слишком похожи на парселтанг. — Похрен на всех остальных, главное ведь чтобы Поттер не расстраивался. А так пусть хоть пол Хогвартса передохнет. Ему плевать на всех, даже на тебя. Золотая девочка была нужна только до тех пор, пока от нее была хоть какая-то польза. И с остальными будет так же. Находиться с Малфоем в одном помещении и слышать его нападки только в сторону кого-то другого было непривычно. Еще более непривычно было то, что Гермионе не хотелось с ним спорить. Обычно, когда слизеринцы оскорбляли директора или систему образования Хогвартса в целом, гриффиндорцы яро защищались. Но сейчас Гермиона не знала, что сказать. Дамблдор подарил Гарри с Роном надежду, которой не суждено было сбыться, и потом ее мальчикам будет еще больнее. И, конечно, ей было обидно за себя. Разве после всего того, что она сделала, Гермиона заслуживала закончить одиноким и никому не нужным призраком? Даже сам Дамблдор будто игнорировал ее существование, ни разу не поддержав, не спросив, как она себя чувствует. «Золотая девочка была нужна только до тех пор, пока от нее была хоть какая-то польза», — эхом прозвучали в голове слова Малфоя. Возможно, если бы директор хотя бы еще раз с ней заговорил, Гермионе стало бы немного легче. Гриффиндока никогда не была дурой и прекрасно понимала причины такого решения. Альбус Дамблдор был в первую очередь стратегом. У него было задание для Гарри, от выполнения которого зависел исход наступающей войны. Гарри нельзя было впадать в отчаяние, только не сейчас. Он и так винил себя в смерти Сириуса, а гибель лучшей подруги могла бы стать для гриффиндорца непосильной ношей. И все же что-то внутри Гермионы противилось происходящему, слишком походящему на манипуляцию. Она всегда считала, что лучше говорить, пусть и болезненную, но правду. А при виде наполненных надежной лиц лучших друзей, которые почти каждый день сидели у ее кровати, становилось почти физически тяжело. Пусть и говорят, что призраки не могут чувствовать боль. Гермиона за эти годы достаточно выучила Гарри с Роном, чтобы с уверенностью сказать: они бы предпочли правду. В любом случае, что бы она там не считала, девушка уже пообещала молчать. «Ага, и не сдержала обещание». — Он поступил как мудак, — наконец Драко закончил свою речь. Сейчас парень ненавидел Дамблдора особенно. И мысль о том, чтобы послать в него Аваду уже не вызывала такой дрожи. «Запомни это состояние, оно тебе еще пригодится». Его бесило все. И старик, которому, как всегда, было дело только до мальчика-который-не-сдох. А остальных могут сожрать гуляющий по школьным туалетам тролль или сидящий в подземельях Василиск. Самая безопасная школа, ничего не скажешь. Бесила правильная Грейнджер, которая, как всегда, плевала на саму себя и думала только о других. Такое поведение было непонятно, выбивало из колеи, раздражало до зуда в теле. Гермиона снова промолчала. Будь сейчас перед ней кто-то другой, она бы рассказала, как ей сложно. Какой одинокой и потерянной она себя чувствует. В ожидании момента, когда заклинания снимут и ее сердце перестанет биться. Тогда, возможно, только возможно, ей удастся обрести покой. Девушка никогда особо не задумывалась, страдают ли призраки от своего положения или насколько скучно им может быть. Теперь Гермиона не понимала, почему за столько лет они все не сошли с ума. Сама Грейнджер была уже близко. Время чувствовалось так же, но теперь текло намного медленнее, как застывающая карамель. Она сидела месяцы в одиночестве без возможности что-то сделать, и это было настоящей пыткой. — Тебе, наверное, пора. Уже поздно, — Гермионе до ужаса не хотелось оставаться снова одной. Но не вести же ей дружеские беседы со своим школьным врагом? Не на плече же Драко Малфоя ей жаловаться на судьбу. И смотреть как он со сморщенным от отвращения лицом уходит прочь, не сумев оттолкнуть подальше бестелесную сущность. Малфой ничего не ответил (это уже становиться своеобразной традицией — игнорировать реплики друг друга). И бросив еще один быстрый взгляд на лежащее на белых простынях тело, вышел из больничного крыла.