YCYL: You Cum You Lose

Когда Вилбур заходит в свой кабинет, всё идёт как обычно. Он вешает рюкзак на ручку двери, перечитывает инструкции ещё два раза, ощущая, как из живота к груди поднимается знакомое нервное возбуждение, вытаскивает на стол вибратор, закуски и воду. Самая обычная подготовка к самому обычному стриму. Вдох-выдох. Выдох-вдох. Обычно на трансляции он приносит себе попить что-то вроде энергетика, чтобы удерживать своё внимание и бодрость; но он знает, что на этот раз этого не понадобится. У него будет, чем себя развлечь. Да и не только себя. Если Вилбур и знает о себе что-то одно, так это то, что он слегка помешан на контроле. Раньше он знал о себе две вещи: эту, и ещё то, что он гетеро; но этот факт немного пошёл по пизде, когда он абсолютно и без памяти влюбился в парня, держал это в себе пару месяцев, а потом приехал к нему увидеться вживую и случайно уехал уже в ошейнике. Так вот, если Вилбур и уверен в чём-то на сто процентов, так это в том, что не умеет отпускать контроль. Он ощущает, что каждый человек в его окружении ждёт от него постоянной ответственности за всё происходящее; как будто каждый подразумевает, что как только Вилбур войдёт в комнату, на сервер или в чат, он сразу сможет вдобавок к работе и стримингу навесить на себя ответственность за действия всех остальных. И проблема заключается в том, что Вилбур правда так и делает: приходит и берёт бразды правления в свои руки, взваливая под свою ответственность даже самую несуразную мелочь, а потом ещё заливается о том, как ему это нравится. Даже в обычной беседе он ежеминутно пытается прикинуть, чего человек от него хочет, и от таких вычислений у Вилбура заходит ум за разум. Разрушению образа это, конечно, не способствует, — зато отлично способствует выгоранию. Поэтому иногда он и Шлатт — этот тот самый, который неожиданная любовь всей его жизни, — устраивают свои небольшие игры, в ходе которых Шлатт делает вид, что от мнения Вилбура ровным счётом ничего не зависит, а Вилбур, в свою очередь, охотно делает вид, что ему верит. А потом Шлатт присылает ему инструкции, такие, как сейчас, и «заставляет» Вилбура делать что-то совершенно безумное, будоражащее его изнутри, как растрясенную банку газировки. Буквы от предвкушения расплываются у него перед глазами, когда он перечитывает инструкции в седьмой раз. «Понял. — говорит Вилбур сам себе, — Понял». Инструкции всегда выглядят одинаково. Подробный список на листе бумаги, фото Шлаттовского некрасивого почерка, живее, чем в сообщениях: Вилбур не зря уговорил Шлатта писать ему от руки. Пункт первый: вставить в себя вибратор, и убедиться, что Шлатт может им управлять. Пункт второй: запустить «Засмеялся — Проиграл» стрим. Пункт третий: не прикасаться к себе вплоть до самого конца. Отдельное стоп-слово, специально для трансляции: «настоящий» — такое, что его легко ввести в контекст, и никто ничего не заподозрит. Вилбур повторяет «настоящий» про себя ещё три раза, стараясь не смотреть на пункт четвёртый: «наслаждаться шоу», сопровождаемое отвратительно улыбающимся смайликом. Потому что Вилбур-то не будет наслаждаться шоу. Он будет перебирать ногами, ёрзать по стулу, изнывать и страдать. Его сольный стрим длится обычно от часа до двух часов. Два часа беспрерывной стимуляции! К концу он превратится из видеоблоггера в слюнявый никчёмный умоляющий беспорядок. Ему ужасно не терпится начать. Для начала он звонит Шлатту по видеосвязи. Шлатт, разумеется, берёт трубку с первого же гудка — он никогда так не делает, если Вилбуру нужно от него что-то важное; но, видимо, его парень, в буквальном смысле выебанный перед ничего не осознающей аудиторией — зрелище, достойное того, чтобы положить телефон поближе.  — Привет. — здоровается Шлатт: нетерпение очевиднейшим образом читается в его голосе, когда его бородатое лицо маячит на экране, — Ты уже вставил его в себя?  — Ещё нет. — признаётся Вилбур, потому что с того момента, как начинается игра, он ничего не делает без приказа. Или по крайней мере почти ничего, — Тебя ждал.  — Вот и правильно. — кивает Шлатт безжалостно нежно, — Давай, крошка. Вставь его внутрь. Вилбур привычно оглядывает кабинет: он знает, что там нет камер, кроме его собственной, но просто не может до конца подавить свою паранойю. Он стягивает с себя джинсы с боксерами до колен, просовывает пальцы и раздвигает свои ягодицы, разумно обходя прикосновениями член. Он растянул и смазал себя ещё дома: он стоял в душе на подгибающихся от волнения ногах, до боли кусал свой рот и трахал себя дрожащими скользкими пальцами. Его подбадривания для себя состояли из чего-то среднего между «не волнуйся» и «не возбудись» — и теперь Шлатт рушит оба из этих утверждений.  — Давай. — Шлатт почти просит, напряжённо подавшись вперёд. Вилбур знает: его бедная задница потом будет расплачиваться за то, что заставляет Шлатта ждать. Он пытается подобрать выгодный ракурс — что сложно, когда ты снимаешь себя на мобильник, — и начинает вставлять игрушку, медленно вдавливая её в себя сантиметр за сантиметром, чувствуя, как ребристые бока из плотного силикона отпечатываются у него внутри. Иногда ему кажется, что это лучший момент — щиплющий дискомфорт натяжения, тихие вдохи, которые он не может сдержать, то, насколько большой ощущается игрушка, когда впервые оказывается внутри вся, целиком; слабая вспышка гордости: вместил. Если он сядет…  — Присядь, Вилбур. — ласково предлагает Шлатт, но Вилбур знает, что стоит за этой лаской, — Не стой. Он натягивает джинсы обратно и пытается усесться, не наклоняясь, по-деревянному неуклюже. Попытки оказываются тщетны: игрушка меняет угол проникновения, вдавливаясь в него своими рёбрышками, оттягивая его изнутри ещё сильнее. Вилбур не сдерживает тихого вскрика. — Удобно? — Шлатт хихикает так, что почти мурчит. Вилбуру хочется послать его, но он сдерживается.  — Нормально. — он немного ёрзает, пытаясь подпихнуть внутри себя игрушку так, чтобы она не слишком давила на простату. Выходит плохо: он сипло скулит, когда мягкий конец игрушки упирается в тугой комочек нервов у него внутри.  — Значит, ты готов пережить стрим? — бравурно спрашивает Шлатт, но глаза у него жутко голодные.  — Готов как никогда, мистер Джей! — шутливо откликается Вилбур, пока его пальцы привычно разбираются с настройками будущей трансляции.  — Отвратительно. — Шлатт недовольно морщит нос, — Никогда не называй меня так. Ты совсем не похож на Харли Квин. А я не собираюсь татуировать ни слова у себя на лице.  — Я не могу описать, насколько это удручает меня. — с наигранной грустью отвечает Вилбур, конечно, не слишком стараясь. Он отправляет твит о начале трансляции и наблюдает за тем, как ссылка, загружаясь, всплывает в его ленте. Обычные приготовления. Обычный стрим. Выдох-вдох.  — Ага, а как же. — откликается Шлатт, — Представь, как я выхожу в эфир впервые за пол-года и такой «сюрприз»! — он машет рукой вокруг своей головы, — С зелёными волосами и надписью «повреждённый» у себя поперёк лба. Вилбур представляет это и смеётся, некрасиво и немного хрипло, но искренне.  — Стрим ещё не начался, а ты уже проигрываешь? — с удовольствием подмечает Шлатт, — Страшно представить, что же будет на стриме. Смешок застревает где-то у Вилбура в горле, превращаясь в серию коротких выдохов, а затем и вовсе затихает. Он ощущает, как в животе ворочается тяжёлый разбуженный ком.  — Кстати о стриме. — начинает он смущённо, — Ты будешь держать вибратор включённым… всё время?  — Конечно нет, Вилбур. — отвечает Шлатт, — Я же не садист. На этот раз Вилбур ржёт, как сумасшедший, чуть не захлёбываясь в смехе и откидываясь на стуле назад. Иногда он прерывается на дыхание, но снова представляет Шлатта, который говорит «я не садист», и снова ударяется в ржач. А потом игрушка внутри него вибрирует и слегка толкается, и Вилбур издаёт какой-то невнятный горловой звук и кусает губу, опираясь локтем о стол, умолкает. Это даже не средняя настройка, а всё, чего он хочет — это сконцентрироваться на этих мерных толчках внутри себя, пока его низ живота сжимается и почти мокнет в предвкушении. Он скашивает взгляд на экран телефона у него на столе. Шлатт смотрит на него пристально, и улыбка у него на лице — самая что ни на есть говноедская.  — Просто проверяю настройки. — отвечает на невысказанный вопрос Шлатт. — Ай, ты уже ёрзаешь, моя маленькая сучка ёрзает? — поддразнивает он его. Голос Шлатта звучит прямо в микрофон, так близко, что если Вилбур закроет глаза, он почти может почувствовать на себе чужие руки, — Не возбуждайся слишком сильно. Твои зрители могут что-то заподозрить. Вилбур сидит, пытаясь сглатывать громкость своих вдохов. Его разрывает на маленькие возбуждённые кусочки тоном Шлатта, возможностью побыть беспомощным телом, созданным для ублажения толпы. Обещанием того, что на него будут глазеть. Часть его мечтает найти потом где-то в сети вырезки из этого стрима, где он выглядит, как откровенная проблядь (а он будет выглядеть так, он знает, точно знает) — а другая часть боится этой мысли. Интернет иногда бывает слишком уж проницательным.  — Боюсь, Вилбур, если ты будешь реагировать так всё время, твой стрим получится неудачным. — без всякой жалости подмечает Шлатт.  — Пошёл ты. — тяжело выдыхает Вилбур. Шлатт щёлкает по клавише, и Вилбур чуть не начинает упрашивать вернуть стимуляцию. Похоже, это всё заводит его куда сильнее, чем он предполагал.  — Я бы с радостью, да вот только не хочу лишать твоих зрителей возможности посмотреть на то, как их любимый стример течёт, как сука. Вилбур выдыхает, не сдержавшись, слишком громко. Он даже не представляет, как будет справляться с этим. Отданный на милость Шлатта? Он сам точно знает, что у Шлатта нет милости.  — Так вот, насчёт вибратора. — продолжает Шлатт, как будто ничего особенного не произошло, — Иногда я буду его выключать, знаешь, чтобы ты выдержал. Зато знаешь, что я точно не выключу? Твой стрим. Удачи. С этим напутствием, скрывающим в себе сотню «даже не думай», Шлатт отключается. Воцаряется тишина, и Вилбур слегка двигается на стуле, пытаясь найти положение, в котором игрушка будет удобно лежать внутри. Он с содроганием надевает наушники, в которых глухо звучит какой-то его обычный лоу-фай, включает микрофон и камеру. До Шлатта Вилбур даже и не думал, что «умолять, чтобы тебе разрешили кончить» может быть частью секса. И посмотрите на него сейчас: готовится провести больше часа непрерывной стимуляции под наблюдением тысяч людей, медленно теряя самообладание от нарастающей тянущей боли и удовольствия. И он не может придумать чего-то более горячего для себя. Чего-то более… правильного. Ну, поехали. Включается тихая вибрация, и он здоровается с чрезмерной энергичностью, стараясь перекрыть начинающее подбираться возбуждение, отвлечься от него. Чат реагирует на его веселье ровно так же, как обычно, и первое видео высвечивается у него на экране всего спустя пару секунд. Дальше ролики выскакивают на экране с частой периодичностью, но, похоже, что этот стрим не очень удачный, и первые вырезки вызывают у него разве что слабые смешки. Либо у него не очень-то смешные подписчики, либо Шлатт перемещает его чувство юмора с избирательного и умного на говно и еблю. Не то чтобы Вилбур против — это позволяет ему скрывать свои выдохи попытками в презрительное фырканье. Кому какое дело, если фырканье выходит слишком тяжёлым? Кому какое дело, если иногда он слишком долго моргает, потому то всё, чего он хочет — это сконцентрироваться на тянущем удовольствии внутри себя? Никто не заметит. Когда Шлатт делает вибрацию сильнее, Вилбур едва-едва удерживает тяжкий стон во рту, сбиваясь вместо этого на пронзительно скулящий хмык. Его ноги непроизвольно разъезжаются, он, почти не соображая, двигает бёдрами пару раз в поиске трения. Его дыхание ускоряется: он смотрит на свои размалёванные румянцем щёки в углу экрана, пока машинально благодарит кого-то за донат, убеждая себя, что чат совсем не замечает, что с ним что-то не так. Он не решается поправлять свои волосы: он больше не надеется сохранить свою прическу до конца стрима. Он знает, что Шлатт хочет видеть его растрёпанным и беспомощным, хватающимся за любые крохи удовольствия, умоляющим и разгорячённым, и он не смеет перечить этому желанию. Он почти слышит, как Шлатт называет его хорошим мальчиком за это. От этой мысли Вилбур чуть не стонет, полностью твёрдый член оттягивает его джинсы. Ему хочется отпихнуть кресло, лечь на спину, прямо на пол, и позволить этой грёбанной игрушке вытрахать из него всё, на что только способен его голос. Но ему нужно держаться. Шлатт сдвигает настройки ещё немного сильнее, и Вилбур глушит свой вскрик в смешке. К счастью, это происходит во время какой-то провокационной вырезки, поэтому его беспомощный полустон кажется почти уместным.  — Чат, это было неприлично. — он пристально смотрит в камеру, приближаясь к микрофону так, как будто его простату не разносит под двумя разными углами. Возбуждение пробуждает в нём флирта. Он хочет говорить грязно, он хочет назвать себя шлюхой, он хочет, чтобы Шлатт назвал его шлюхой. Он вспоминает, что Шлатт смотрит на него в эту самую секунду, и слышит, как голос против его воли игриво понижается, — Вы хотите, чтобы я повторил вам правила? Пока он перечисляет свой приевшийся бит про правила на трансляции, вибрация внутри него сменяет режим, заставляя его голос подскочить на пару октав повыше. Он ахает и вцепляется в край стола, ощущая, как туго внутри него закручивается возбуждение, пытаясь при этом проговаривать правила дальше. Но даже через свои ультра-звуконепроницаемые наушники он слышит, как его голос дрожит. Его член настолько напряжён, что внизу живота покалывает. Когда он растягивал себя дома, дрожащими от волнения пальцами наносил смазку, прижавшись виском к прохладной стене ванной комнаты, он представлял худший из возможных сценариев — но даже не думал, что это будет настолько тяжко. Настолько рисково. Настолько мучительно. Настолько болезненно хорошо. Чат, впрочем, всё ещё остаётся абсолютно слепым и глухим к его мукам. Где-то после печально известного «xQc» клипа Шлатт начинает играться с режимами. Тяжело опираясь на стол и мысленно уговаривая себя не стонать, Вилбур почти видит, насколько ленивым и непринуждённым движением Шлатт переключает с кнопки на кнопку — недостаточно медленно, чтобы дать Вилбуру привыкнуть, но достаточно, чтобы дать ему поверить, поддаться удовольствию. После особенно плохого видео Вилбур позволяет себе закрыть лицо руками и тихо всхлипнуть, используя свою обычную склонность к чрезмерному наигрышу в качестве прикрытия. Наверное, для Шлатта это весело — заставлять ноги Вилбура разъезжаться и дрожать одним лёгким движением пальца. Наверное, Вилбуру не стоило бы позволять ему пользоваться собой так откровенно. Очень жаль, что Вилбур, блять, обожает это. Голова у него тяжёлая и кружится от возбуждения. Он пытается засмеивать рвущийся наружу голос, но выходит невпопад. Шлатт останавливается на режиме, который чуть раньше чуть не заставил Вилбура стонать — глубокие, размеренные толчки, медленно изменяющие напор. Когда они начинают убывать, Вилбуру кажется, что он не может вдохнуть. Но когда они начинают нарастать, с каждым толчком заставляя его глаза непроизвольно закатываться куда-то вверх, Вилбуру хочется закричать. Он вцепляется короткими ногтями в своё затянутое тканью бедро, но этот дискомфорт даже близко не перекрывает горючую боль от возбуждения. Он почти чувствует, как смазка стекает вниз по напряжённому стволу, скованному неумолимой жёсткой джинсой, и он неуклюже ёрзает по стулу, пытаясь получить хоть немного фрикций. От недостатка стимуляции низ его живота жжёт. Потом вибрация опять начинает нарастать толчками, и Вилбуру кажется: секунда — и он взвоет. Шлатт мучает его. Он играется с ним, как с никчёмным комочком нервов, отключая вибратор в самые неподходящие моменты, дразня его самой низкой настройкой и побуждая его давиться стонами от высоких; заставляя Вилбура забыть о том, где пол, а где потолок. К концу стрима ему кажется, что он едва видит, и совершенно забывает все человеческие слова. «Разочарованное» мычание и «радостные» вскрики — вот и вся реакция, которую он может выдавить из себя, отзываясь где-то на подсознательном уровне на тишину между роликами. К концу, когда он смеётся над какой-то приевшейся классикой, он стонет прямо посреди смеха, ещё раз и ещё, громко и протяжно, как самая настоящая шлюха. Он не знает, как его фандом будет оправдывать это. Слишком сильно смеялся? Ему абсолютно, до чёртиков плевать. Он не знает, каким образом проёбывает все пять своих сердечек. Просто не помнит. Ноющее жжение растягивает его изнутри, как гутаперчевого человечка. Он почти лежит на столе, когда рейдит кого-то случайного, отвратительно изображая сожаление, обещает вернуться ещё и отрубает стрим. Член ноет так сильно, что ему хочется плакать. Вилбур откатывается от стола. Вибратор теперь гудит в нём без перепадов, и Вилбур впадает в самое настоящее отчаяние, позволяя стону сорваться со своих губ. Он сдирает с себя джинсы и полуразмытым взглядом смотрит на свой член, вишнёво-красный от возбуждения. Он не может прикоснуться к себе без разрешения. Потные пальцы скользят по мыши, а ему всё никак не удаётся кликнуть на нужный контакт. Шлатт звонит ему сам. Вилбур приветствует его чем-то средним между стоном и воем, нащупывая кнопку включения режима камеры. Он сидит, откинувшись на стуле и сведя колени, хватая вдохи сквозь уничтоженные губы. Он знает: сейчас это будет хуже, гораздо хуже. Есть две вещи, в которых Шлатт был хорош: координация движений и мучения. Ебать кого-то на расстоянии, видимо, было его призванием. Голос Шлатта отзывается в его ушах как что-то оглушающе нужное. — Как же ты, блять, хорош. — со вкусом выговаривает Шлатт, — Красотка. Очаровашка. Шлюха. Раздвинь ноги. — Вилбур слушается где-то на подсознательном уровне выдрессированной собаки, и Шлатт улыбается ещё чуть шире, — Шлю-юха. — тянет Шлатт любовно, и Вилбур чувствует, что не выдержит и расплачется. Он совсем-совсем не может больше терпеть, — Знаешь, что я хочу сделать с тобой сейчас, Вилбур? Разложить тебя на этом столе, прижать тебя за шею и ебать тебя до тех пор, пока ты не начнёшь хромать. — Вилбур ахает, беспомощно дёргая бёдрами в воздух, и Шлатт продолжает, — Хочу заставить тебя заплакать. Шлатт проводит большим пальцем по экрану своего телефона, и вибрация нарастает, заставляя Вилбура простонать высоко и беспомощно, ощущая, как слёзы собираются в уголках его глаз. Ноги у него сами собой подкашиваются, он изо всех сил вцепляется в стул потными, липкими руками. Слишком, слишком, слишком. Потом Шлатт выключает вибрацию, и это тоже для него слишком.  — Я дам тебе кончить, только если ты будешь слушаться. — голос Шлатта твёрдый и неколебимый, и Вилбуру даже немного кажется, что этот голос остужает его, — Трогай себя, когда я говорю, и останавливайся по команде. Кивни, если готов и хочешь этого. Скажи "нет", если хочешь, чтобы мы прекратили. Вилбура всего колотит. Стрим был ещё цветочками. Сейчас ему придётся пережить двойную долбёжку, и всё это будет обрываться в самый неожиданный момент. О боже. Боже. Вилбур кивает, ощущая, как кудри сваливаются на его взмокший лоб. Он всё ещё раскинут по креслу, с развороченными коленями, тяжело дышащий, красный и взмокший. Шлатт удовлетворённо мычит, разглядывая плод своих трудов.  — Начинай.  — А-а ты? — с трудом выговаривает Вилбур. Шлатт улыбается угрожающе широко. — Я кончил дважды, пока смотрел на то, как твоя мордашка пытается сдерживать стоны. Это значит, что я смогу всецело заняться тобой, не отвлекаясь. Разве это не замечательно? Вилбур только скулит в ответ.  — Да. Так я и думал. — кивает Шлатт, — Давай, шлюшка. Звук, который Вилбур издаёт, когда обхватывает свой скользкий от смазки колом стоящий член, музыкой отдаётся у Шлатта в ушах. Вилбуру кажется, что мир расплывается перед ним, но он только сильнее сжимает себя, растягивая боль. Он желает, он ноет. Послушный и раскрытый, полностью под его, Шлатта, контролем. — Ты остановишься, когда я скажу. — говорит Шлатт тихо и безжалостно, — Теперь начинай. Вибратор снова жужжит у него внутри, и Вилбур хрипло стонет на выдохе, толкаясь в собственный плотно сжатый кулак. Трогать почти больно, но не прикасаться — ещё больнее. Он надавливает большим пальцем на головку, размазывая прекум круговыми движениями, дышит тяжело и шумно, скуляще. Но как только Шлатт видит, что глаза Вилбура стекленеют, он говорит «Стоп». И драгоценный, послушный Вилбур, которого никто, кроме Шлатта, не видит никогда, повинуется. Он прекрасен. Он издает долгий, пронзительный скулеж, водянистыми глазами смотрит на Шлатта через объектив. Шлатту самому приходится пропустить через себя глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями. Такой горячий Вилбур со своими дрожащими руками и болезненной возбуждённостью почти невыносим. Шлат ждёт несколько секунд, не давая возбуждению спать полностью, и кивает.  — Давай. Так продолжается снова, и снова, и снова, заставляя Вилбура давиться своей благодарностью вперемешку с проклятиями, настолько высокими, что он едва звучит как Вилбур Сут. Бесконечная головокружительная липуче-сладкая мука, от которой у Вилбура слёзы катятся по раскрасневшимся щекам. От сумасшедшей, гремучей смеси удовольствия и боли он едва может думать, едва может чувствовать, едва может дышать. Он хнычет, обращаясь к Шлатту с бессвязными мольбами, но тот с лёгкой кусачей ухмылкой пропускает их мимо ушей. — Шлатт, прошу, прошу!  — Тебе больно?  — Так больно, Шлатт!  — Терпи. Вилбур впивается зубами себе в руку в который раз, и Шлатт замечает, как всё запястье у него изрисовано полукружьями укусов. Блядски красиво. — Начинай. — и с тихим всхлипом Вилбур делает то, что ему говорят, двигая кулаком вдоль члена быстрее, как будто надеясь обыграть Шлатта, успеть кончить, пытаясь выжать из этой минуты удовольствия больше, ещё больше, — Остановись. — и Вилбур хныкает, отодвигая руку от себя подальше: слишком боится не выдержать. Он бормочет что-то невнятное, но Шлатт обрывает его беспрекословным, — Терпи. Я сказал терпи. — Вилбур даже не кивает, но замолкает, сглатывая тяжело и вязко, — Теперь можешь продолжить.  — Шлатт… — на этот раз он плачет, он точно плачет, и Шлатт решает, что хватит на сегодня. Вилбур поднимает на него заполненные слезами глаза, и Шлатт смотрит на него так нежно, как если бы он мог погладить его по голове.  — Давай, мой хороший. Прикуси что-нибудь и кончи для меня. Рот Вилбура открывается в безмолвном восклицании, он запихивает пальцами себе в рот низ своего свитера и обхватывает себя рукой, начиная двигать быстрее, чем раньше. Шлатт услужливо включает ему один из самых высоких режимов. Вилбур пытается поблагодарить его, но трясущиеся губы извергают только скулёж. Он почти не осознаёт, когда именно кончает. Слезы текут по его лицу, он толкается бёдрами в собственную руку, почти ослеплённый силой своего оргазма. Он пытается держать глаза открытыми для Шлатта, но зрачки продолжают соскальзывать к затылку. Всё его тело крупно дрожит от рыданий и болезненной сверхчувствительности, пока он заливает спермой собственные разведённые бёдра, не останавливая движения, выжимая себя до капли. Когда ему становится почти неприятно, в наушниках звучит долгожданное мягкое «Стоп». Он отпускает руку, выплевывает ткань и обессиленно разметывается по креслу. Всё его тело подёргивается от удовольствия. Даже когда он полностью приходит в себя, у него не выходит двигаться. Он лениво соскальзывает на спину и тянет руку, чтобы вытащить из себя туго распирающий вибратор, но обнаруживает, что его пальцы настолько ослабели, что он не может ухватиться за кончик.  — Лежи. — мягко останавливает его Шлатт, — Лежи. Достанешь, когда сможешь. Шлатт говорит с ним тепло и ласково, неторопливо, аккуратно возвращая его на землю с небес. «Выпей воды. Есть хочешь? Ты самый лучший. Оботрись. Вытащи игрушку. Отлично справился. Было безумно горячо». А Вилбур устало хихикает, вытирая лицо салфеткой, и шмыгает носом:  — Было… напряжённо.  — Как будто я бы дал тебе отдохнуть. — довольно поясняет Шлатт.  — Не дал бы. — абсолютно счастливо улыбаясь от уха до уха подтверждает Вилбур. Он едва ощущает течение времени. На запястьях начинают ныть синяки от зубов, он полулежит в луже собственной спермы, на подоле его свитера пятно слюны, его щёки сохнут от слёз; а он сидит и дрейфует от блаженства. Это была действительно лучшая из всех их идей. Им нужно сделать это ещё раз.  — Хей, Вилбур. Вилбур приподнимает на экран взгляд.  — М?  — Хотел спросить кое-что.  — Да… — Вилбур даже пытается принять более сидячее положение, чтобы казаться сосредоточеннее, — Что?  — Ты будешь любить меня сильнее, если я набью «повреждённый» себе на лбу? И Вилбур смеётся так сильно, что если за что-то — даже из всех вскриков и стонов, — его и выселят из офиса, то именно чёрт побери за это.