Шпион, скрытый ночным туманом (спешл!)

После того случая Канкуро возвращается в родную деревню на больший срок, чем обычно. Застревает в своей мастерской на несколько круглых суток, даже намеком не показываясь на глаза брату и сестре. Для них это было загадкой: имея вполне стабильный характер, он никогда не был настолько скрытен. Да что там, даже Баки, когда звал всех на тренировку, отказался от затеи пытаться взять и кукольника. Тот отвечал отказом, словно упертый козел, прикрываясь сильными поломками марионеток и скором возвращении в колею. Отчасти, так оно и было. Работа двигалась до скрипа зубов и матов медленно. Половину времени вообще пришлось так дьявольски отдать на растерзание мукам совести и переживаниям, из-за чего Канкуро нервничал больше и засиживался допоздна. Хотелось провалиться под землю. Кто тянул его на эти действия? Какого вообще черта он собирался надеяться на простое понимание? Разве и так он не мог догадаться или хотя бы вовремя уйти, отстраниться? Побороть, наконец, все свои личные желания? Кукловод пытался себя успокаивать: Киба не злился тогда и наверняка уже все простил, даже отвечал немного на своевольные ласки. Забыл, а может и перепутал с обычным сном. Но как теперь смотреть ему в глаза? Канкуро помнил каждый момент: сладкие мягкие губы, ощущение чужого тела настолько близко, желанно. Заветная мечта о признании и взаимности почти осуществилась тогда. Он знал, что все это окупало нынешние волнения, что, видимо, судьба решила построить ход событий именно так. Сделать все своеобразным раскрытием, чтобы не повадно было и дальше подглядывать. Только вот теперь хотелось постоянно восполнять нарастающий в теле голод. Не простой. То был голод его души. Снова касаться и касаться, что-то говорить, такое слащавое и нежное. Странно, ведь так? Со временем удерживаться в Суне стало тяжелее, и он старался принять решение неотложно прибыть в деревню листвы. Не пускало странное сомнение. А ведь так хотелось хотя бы понаблюдать. Хотя бы снова увидеть. Прошла уже неделя. Киба после того случая в первый раз долго ворочался в кровати, обдумывал все произошедшее. Кукловод ушел довольно резко, бросив на последок тихое «прости» и скрылся за крышами и навесами, убегая. Такая неловкость и чуждое парню волнение терзало всю оставшуюся ночь. Только к самым первым рассветным часам Киба забылся хоть и не долгим, но крепким сном. К счастью, утро тогда выдалось лёгким, и омрачить его лишь мог льющий за окном дождь. Акамару, прибежавший домой после единоличной прогулки (потому что сегодня ему не удалось разбудить хозяина вовремя), перепачкал мокрыми отпечатками лап дорожку от двери до комнаты. Да уж, это тоже можно было считать проблемой, но незначительной. Как-никак, с собаками клан Инузука роднился с давних времён, успели обучиться и привыкнуть ко всем сложностям испокон начала существования. Парень поднялся с кровати резво. Он на удивление чувствовал себя бодро, и даже пасмурная погода за окном не помешала активности. Вмиг обтер полотенцем Акамару и заодно пол, всё-таки уборка и тряпки были не для него. Бушующая на улице стихия, громкая, раскатистая, казалось, сдергивала окна с петель. Ветер завывал, забивая все мысли собой, своими звуками, вскриками, визгами. Киба не напрягался: в какой-то степени это ему нравилось. Когда в голове только гул, только пустота, становилось по-настоящему легко. Даже рассеянно немного. Шиноби идёт в ванную; подходит к зеркалу, и, как никогда ошеломленно глядит на собственные губы. Лиловая, такая знакомая краска размытыми следами виднеется на коже. Судорожно, он облизывается. Горьковато и необычно. Неужели ему уже чудится вкус чужих поцелуев? Кое-как он избавляется от следов, даже своеобразных меток, и слышит нетерпеливый лай Акамару. За окном с крыши стекают последние капли, скатываются с деревянного крыльца прямо на влажную гальку. Дождь наконец прекратился и Киба выбегает вместе с щенком из дома. Всё-таки тренировки никто не отменял. Мысли о кукловоде не покидают весь день. *** С каждым воспоминанием возникают странные желания: что, если попробовать поговорить с Канкуро? Что, если рассказать о том, что с каждым новым днём копится в душе? Раскрыть все чувства, снова попросить приходить к нему, признаться, как приятен был тот поцелуй, те объятия. Казалось бы, сейчас у них все взаимно. Но как побороть сомнения, неуверенность, расстояние? Если захотел, Киба бы добрался до Сунагакуре и сам, но, к сожалению, никакие железы внутренней секреции ему в голову не ударяли для этой даже, опрометчивой мысли. Да и рад ли будет его видеть Канкуро? Бороться со своими сомнениями становится так сложно, что всю прогулку голова ходит адским кругом. Сколько ещё продлится эта его слабость? Сколько ещё оба они будут медлить, скучая, не представляя даже, как сильно они рвутся в объятия друг друга? Не выбрав решения лучше, они захотели спросить поддержки у также близких им людей. *** — Хината, — стараясь успокоиться и не выдавать волнения, окликнул подругу Киба. Девушка, выровняв дыхание после тренировки, обернулась в его сторону. — Что-то случилось, Киба-кун? — она мягко улыбнулась. — Если бы Наруто признался тебе в любви, что бы ты сделала? Он застаёт ее врасплох этим вопросом, и Хьюга привычно краснеет. Ожидать чего-то другого было явно глупо. — Я. я… — сложив указательные пальцы вместе, она неловко пыталась говорить. — А откуда ты знаешь что мне нравится Наруто-к-кун? Парень улыбнулся ей, раскрепостившись от мысли, что девушка не заподозрила о надобности для него этого вопроса. — Ну, это и так понятно. Ты по-особенному смотришь на него и все такое… Смущенная донельзя, она прерывает друга на полуслове. — Я н-не знаю, — Хината задумчиво улыбается, краснея больше, — Но я была бы рада, что он любит меня. Это не такое простое чувство. Киба все понимает. Берет из ее слов особенный смысл и будто набирается смелости. Если в нем тоже кипят чувства, да что там, целый океан, может быть, стоит и дальше надеяться? — Вот как. — задумывается Инузука. Но этой поддержки явно недостаточно. *** — Если бы кто-то решал за тебя что-то очень-очень важное, как бы ты отреагировал? Абураме оборачивается к идущему сзади другу, недоумевая, с чего это вдруг его волнуют такие вопросы. — А что? Что-то произошло? — он останавливается, ненароком замечая, как Киба отводит подозрительный взгляд в сторону. — Нет, ничего. Можешь просто ответить? — Смотря на сложность сложившейся ситуации. Мало ли, какие проблемы постигли бы в будущем. — Как-то заумно слишком, — Инузука пытается перестроить вопрос, лишь бы не напортачить и не наговорить лишнего. — А допустим, что эти последствия тебе понравились? Из-под темных очков, слава первому Хокаге, незаметно, с каким подозрением смотрит на него Абураме. — Тогда, возможно, я бы и поблагодарил. Но упрекнул бы точно. — Понятно, — как-то подавленно отвечает парень. Он не знает, как описать свой вопрос и конкретней, и осторожно, прощупывая для себя ответ. Пока что он никак не мог ничего сделать правильно. — Тебя что-то терзает? Расскажи. — Шино снова спокоен, по-своему задумчив. И как всегда готов поддержать. За это Киба особенно ценил его, как друга. — Я не знаю, как высказать свои чувства. Вроде бы, все должно быть хорошо, но, — он резко осекся, понимая, что все же невзначай залез в эту тему. Шиноби слушал и понимал. Догадывался. Даже радовался, что у друга появился кто-то дорогой. Настолько сильно тот заморачивает себе голову. — Я все равно боюсь. Вдруг, все изменилось? Шино не понимает больше его слов. Парень ходил вокруг да около от главной темы, напрочь скрывая истинный смысл. — Я многое не могу разобрать, но в такой ситуации просто доверься своему чутью. — Чутью? — Да. Если человек со своими решениями идёт к тебе навстречу, то почему бы и не пойти в ответ? Киба понимает. Его почти трясет от осознания, что он просто медлил как трус, выдумывая какие-то нелепицы. И кому врал? Самому себе! Просто немыслимо. — Спасибо. — Инузука благодарит, облегчённо и даже как-то решительно. Определенно. И уходит, подзывая бегающего поодаль в траве Акамару. Шино даже не понимает, насколько смог помочь товарищу. *** Раннее утро. Ещё лёгкий морозец, неукротимый ярким сиянием солнца из-за облаков, ползет по деревянному полу сквозняком. Лёгкая туманная дымка за окном как никогда расплывчато покрывает огромные, отливающие теплом, барханы. Просыпайся, деревня. Редкими фигурами покидают люди свои дома, спеша на поручения, работу, обязанности. Несмотря на достаточный холод, никто никогда не отменял своих важных планов. Шиноби песка поднимаются с рассветом, не говоря уже о тех редких личностях, кто о сне напрочь забывал. — Какой-то ты странный в последнее время, — вздыхает неожиданно Темари, зевая, переводя взгляд на замученного недосыпанием брата. Эти несколько дней он постоянно сидит на одном месте, забывая порой про еду и ещё чаще про здоровый крепкий сон. Ни на час не смолкает лёгкий лязг металла от напильников и прочих инструментов, а запах дерева, похоже, даже усилился. По ночам также можно было различать, что кукловод, будто мышь, шуршал деталями и нервно шептался сам с собой. — В каком смысле? — Канкуро обессиленно роняет голову боком на стол, сразу сталкиваясь с какой-то запчастью. Он раздражительно фыркает и сразу остывает. Сесть ровно сил просто нет. — Сам с собой о чем-то бурчишь, нервничаешь и никуда не выходишь. Днями напролет работаешь. Я же вижу, тебе требуется, нет, просто необходим отдых. — она поставила руки на бока, склоняясь над лениво глядящим на нее в ответ братом. — И еще, больше не ходишь в деревню листвы. Что-то произошло? Канкуро не хочет говорить. В груди отвратительно тяжелеет от такой же ужасной мысли. Темари, как и подобало ей всегда, пыталась считать с его усталого лица все эмоции, будто залезая в голову. Она всегда добивалась правды, когда это было так необходимо, но методы были у нее исключительно осторожные, почти прощупывающие, не желая отпугнуть своим любопытством или упрекнуть таким образом. Канкуро честно ценил это в сестре и знал, что она хотела как лучше. Но что-то сегодня он ее не узнавал. — Может, расскажешь? — Она берет стоящий недалеко табурет, присаживаясь и кладя голову с руками на стол, рядом с кукловодом. — Кто-то с этим связан, правда? Ты нашел друга? Подругу? Поссорились? — она, не заметив, переборщила с вопросами. Канкуро опешил, жмуря глаза. «Она ведь так меня раскроет». Заваленный целой кучей вопросов, он лениво ответил лаконичное: — Да все нормально. — голову затянул омут. Воспоминания о тех пережитых волнительных событиях вновь выбили все желание что-либо говорить. Веки налились свинцом. Темари такое не устроило. Даже Гаара часто спрашивал ее о состоянии брата и явно беспокоился. — Тебя когда-нибудь мучала совесть? — выдал он почти неожиданно, и хоть роли вопрошающего и задающего изменились, это поставило Темари на одну определенную точку. Верную, но не до конца описанную. — Бывает, когда совершу что-то неправильное. Обидел кого? — она смотрит на спокойное, задумчивое и понурившееся лицо брата, что изо всех сил старался подбирать выражения. — Вроде того. — в голосе слышно облегчение. — Хочешь извиниться? Хотел. Вправду хотел, в частности за свой эгоизм. Разве можно играть на чувствах людей только потому, что собственное сердце умоляет? Звучит абсурдно, но так нелогично. — Вот только, как? Тогда я сделал все по своему решению, даже не спросив согласия. Так стыдно за это. Я должен был сдержаться и просто уйти, ничего не пытаясь доказать. Кошмар, просто обязан был! — он хватается руками за голову, вцепляясь в темные волосы. — Я ведь даже не объяснился! Сказал, нет, выпалил на одном дыхании кукольник. Накопилось. Девушка чуть вскинула брови и улыбнулась. Она малое знала, но чутье не подводило: Канкуро важен был тот человек, о котором он сейчас думает и волнуется. По которому, наверняка, и скучает. Это ее также радовало. — Ну чего ты, успокойся, — лёгкий толчок локтем не принес никакой боли. Кукловод усмехнулся. — Приди да извинись, может быть, пообещай что-нибудь взамен на прощение. Например, что исправишь все свои ошибки. А если тот не захочет видеть? Если тот разозлится? А вдруг остынет? — И правда, чего это я, — чуть горькая усмешка облегчила душу. — Наверное, тот человек тебе вправду дорог, раз ты так переживаешь? Скрывая покрасневшие щеки, Канкуро сдавленно ответил: — Есть такое, — с сердца будто свалился груз. Все это время, все, требовалось лишь высказаться кому-то и сыскать поддержки, понимания, набраться смелости вернуться и принять то, что уготовила судьба. Как же жалок он был все дни, что сидел здесь, сдаваясь терзаниям собственной совести. Темари, победно просияв, похлопала брата по плечу. Ее интерес удовлетворен сполна, собственная «миссия» окончена. Вот только у кукловода дела только начинались. *** Киба тосковал. Все сильнее, все отчаянней. Канкуро тоже не мог прогнать тягостные мысли из головы, что с каждым днём будто бы рвали его изнутри. Так мало требовалось для осознания, и ещё меньше — для пары слов. Никто из них не мог и представить, какая разыгралась драма. В этот раз каждый решился на действие. Сегодня кукловод придет к нему, только посмотреть, только успокоить душу. Надеясь в глубине души повстречаться лично. Сегодня Инузука будет ждать его. Будет верить и надеяться, затаившись где-то. Устроить такой своеобразный сюрприз. Сегодня они встретятся. *** Приближалось утро. Без того уставший с дороги шиноби практически волоком тащил себя, с помощью одной лишь силы воли вперёд, по безлюдным улочкам, минуя с каждым шагом знакомые дома. Солнце собиралось где-то за горизонтом. Предутренние сумерки отдавали холодом далёких звёзд. Не за горами был рассвет. Наверняка кукольник установил чуть ли не рекорд, добравшись до Конохи за один день. Слишком торопился он упустить и так потерянное время. Интересно, спит ли сейчас Инузука? А может, даже в такое время занят тренировками? А если ушел на задание? «Черт», — ругнулся про себя Канкуро. Настрой его чуть поник. Возможно, он совершил ошибку. Возможно, придется ждать или даже бросить эту затею. — И что я вообще придумываю? — он вдохнул, насильно собираясь с мыслями. — Ещё ведь рано отчаиваться! Перед глазами почти специально являлся родной образ. Хотелось поскорее узнать, наконец облегчить душу. Но разочароваться шанс также очень велик. И так уставший, он ускорился, ведомый опасным, обманчивым чувством надежды. Никто не гарантировал положительных результатов. Никто и не говорил, чем это кончится. Одна мысль не всегда может спасти. Не всегда то, что ты хочешь, сбывается. Почти что рядом показались знакомые дома. Канкуро ловко взобрался на один из них с торца, тихо ступая по каменной крыше. Окно пустует перед его взглядом. Пустота заполняет так быстро, а нужные ругательства сами собой приходят на ум. — Черт! — и не замечает, как вздрогнул парень в отдаленной стороне крыши, где совершенно ничего не заметно. Это вправду он? Карим глазам не верилось. Инузука ждал его всю ночь, через всю силу стараясь не заснуть. «Канкуро», — душа ненароком екнула, произнося это имя. Тихо и так сладко отозвалась эта мысль в голове. Неистово затрепетало сердце. Дыхание, казалось бы, было настолько глубоким, что и сам кукловод в нескольких метрах слышал его. Сдержанность, какое-то ожидание покинуло тело. Захотелось в момент раскрыться. «Все-таки не вовремя», — кукольник как-то тоскливо глядел то на окно, отсвечивающее тихим темно-лазурным небом, то куда-то поодаль, почти в пустоту. Может, попробует ждать?.. Канкуро дрогнул. Эти руки, этот запах, это несравненное ни с чьим тепло. Дыхание у шеи, такое расслабленное, даже радостное. И такая же усмешка, без тени какой-либо сатиры. — Почему не приходил? — Мурлычет он, чувствуя, как предательски трепещет счастливое сердце. Мысли, одна за другой одаривающие его новым восторгом, ускоряют этот ритм, сводят на нет всю задумку. А ведь Киба хотя бы сейчас хотел сам взять ментальный верх над кукловодом. — Миссии, занятость, как обычно… — Признайся, было стыдно возвращаться? — голос лишается былой хрипцы, той бархатной уверенности. — После. таких выходок. Канкуро ощущает это, сам стараясь взять ситуацию под контроль. Он признает: парень его подловил. — Неправда. — голос хитёр и обыкновенно ловок, задевающий Кибу до самых нервов, пронизывающий, глубокий. — Если хочешь, могу и сейчас выцеловывать твои сладкие губы. — он выжидает ещё паузу, набираясь такой нужной сейчас уверенности. — А может, и не только губы. Инузука не может ответить ничего, кроме сдавленного «Заткнись», совсем без толики злобы. Щеки и уши горят так сильно, что пощипывают. Кукольник поворачивается к нему лицом, в то время как парень прячется в его одежду на груди. Пахнет песчаными барханами, теплым, сухим деревом, чем-то горьким, пыльным. Необычно и в то же время до невозможности знакомо. — Скучал? — Киба поднимает все ещё нерешительные глаза, любуясь, как чужие губы трогает улыбка. Самая красивая из всех. Взгляд просто прикован к ней. — Не представляешь, как, — Канкуро вздыхает, чувствуя, как приятно кружится голова. Тяжелеют и уставшие конечности, и кукловод, стараясь это игнорировать, сосредотачивается лишь на парне пред ним. — Ждал меня? Инузука кивает. — Да. Долго, между прочим, — шутливая обида звучит подобно ловкому упреку. Канкуро лишь ухмыляется. Грубоватая ладонь ложится на пушистую копну темных волос, незамысловато перебирает пальцами пряди у корней. Сжимают и поглаживают, проходят вдоль по короткой длине. Только от этого всего Кибе хочется завилять хвостом от счастья. Которого, кстати, за спиной нет. То чувство окрыленности, то чувство любви и счастья, умиротворения. Душа плавится медленно, тягучим медом стекая по самому сердцу. Приятно. Но хочется ещё. — Ну так что, можно? — игривая усмешка, без тени какой-либо злобы. Тоже приятная, такая знакомая за столь малый срок. Киба скользит глазами по каждой ровной полосе лилового боевого окраса, устремляя нежный карий взгляд на чужой, полный такой беспечности, счастья. Канкуро знает: теперь точно все будет хорошо. — Можно, — томно шепчет Инузука, так податливо ластясь к теплой груди, приподнимаясь, подначивая. Кукловод в ответ сжимает его в объятиях, сладостных, желанных. Сердца пропускают палящие вспышки, и что-то трепетное щекочет внутри. Может, их влюбленность так окликается? Мягкое, совсем быстротечное касание теплых губ не оставляет между ними никаких барьеров. Шпион рассекречен. Навсегда.