Twice

в первый раз сатору влюбляется в гето сугуру. по-настоящему, так сильно, как никого никогда не любил. если любишь — отпусти. сатору знает, что значение этого выражения совсем другое, но у него больше нет никакой другой мысли, которую можно крутить в сломанном радио в его голове, единственная песня в котором — сугуру гето, который бросил его и ушёл, ничего не сказав; не поделился переживаниями, а просто ушёл, оставляя его и иери. «ты сильнейший, потому что ты годжо сатору? или ты годжо сатору, потому что ты сильнейший?» сугуру гето, которого он любил, годжо убивает своими собственными руками. второй раз сатору влюбляется в итадори юджи. он — солнечный мальчик, один взгляд которого заставлял забыть обо всём, кроме его медовых глаз и тёплых рук, застенчиво обвивающих сатору в ответ. больше никогда, думает сатору, он уследит и позаботится. уследит, чтобы у юджи всё было хорошо, подарит ему любую звезду с неба и альфа центавру; изничтожит целую вселенную, если тот захочет. всё, что юджи захочет — сатору сделает это. убьёт любого, кто к нему прикоснётся, любого, кто покусится на его счастье — у него не дёрнется рука. он не позволит никому отнять свой шанс на счастье. юджи тепло сцеловывает все волнения сатору — нежно, осторожно, позволяя чужим рукам лениво очерчивать незамысловатые орнаменты на своей спине, а лицу уткнуться в основание шеи и изредка проводить носом по ней, горячо вдыхая родной запах. само солнце держит годжо в своих объятиях, и, кажется, он впервые за десять лет почувствовал себя счастливым. солнце шепчет ему на ухо тихие признания в любви и целует в веки. не обжигает, но согревает мягко-мягко, и хочется наконец оставить все проклятия и человечество на самотёк, взять его личное солнце и убежать далеко-далеко, где не будет никого, кроме них двоих. в их личную нирвану, личный рай на двоих. сатору обнимает юджи до дрожи в руках, так, словно боится потерять. и боится. итадори обещает, что всё будет хорошо, и сатору отчаянно хочется поверить.

***

в горле и груди сковывает колючей проволокой и тянет вниз тяжёлой сталью, когда он стоит у мёртвого тела. не уследил. луна всё висит на небе, огравированная именем юджи, как и сердце годжо сатору — имя выгравировано свинцом, отполировано мышьяком, и солнце погасло, оставляя после себя собой только растерявшую все краски туманность, своим холодом обжигающую лицо и внутренности. колесо сансары вновь дало оборот, и он теряет свою путеводную звезду уже во второй раз. как больно. бесконечность не наложить на сердце. «жалко,» — думает сатору. в конце концов, любовь была единственной брешью сильнейшего шамана. если любовь создана для того, чтобы страдать, то он предпочтёт вырвать сердце из груди — лучше совсем ничего не чувствовать, чем жить с двумя парами рук, мёртвой хваткой сжимающими его горло. с двумя парами глаз, свет в которых он не смог сохранить, которые всё смотрят и смотрят, уже никогда не прекратив прожигать его своим тяжёлым взглядом. годжо медленно опускается на колени и вглядывается в угасшие краски лица юджи. медленно убирает мягкие волосы с его лба и с привычной нежностью целует юджи в холодный лоб. сатору любовно проводит большим пальцем по чужой бледной щеке и чувствует давно забытое им ощущение того, что вместе с юджи что-то умерло в нём самом. глаза годжо сатору отражают голубой океан, который никогда ему не принадлежал, а душа — чужие имена.