gülabi

Джин ласковым движением ведет кисточкой, оставляя на розовых губах золотисто-розовый след Беверли*. Блестящая субстанция плавно оседает в каждой трещинке пухлых губ, въедаясь накрепко. Он бросает блеск на серебряный поднос, украшенный свечами причудливой формы, и в ту же секунду забывает о нем. Снимает аккуратно надоевшие за целый день серьги – подарок на годовщину; эти серьги были первыми из множества других, подаренных супругом. Уши горят, как и всегда после длительной носки тяжелых украшений. Откровенно говоря, омега от них устал. Когда в спальне делать уже было нечего, он не стал задерживаться. Спокойно выходит на балкон, наслаждаясь теплым летним воздухом. Перед глазами далекая столица во всей её величи и роскоши. Он распускает узелок пояса, и золотистая ткань сползает со смуглых плеч, растекаясь лужей у ног, у которых готовы склонить головы мужчины этой страны. Сокджину совсем не страшно обнажаться перед тысячами огней. Страшно должно быть огням, увидевшим наготу омеги самого богатого человека страны. Каждый из них в любой момент может погаснуть. Поднимаясь по гладким белым ступенькам, он ощущает прохладу вечного камня, но быстро оставляет эти ощущения позади. Ноги опускаются в сладкую воду именно той температуры, которая ему нравится - что-то между «тепло» и «горячо». Аромат бурбонской розы ненавязчиво касается носа и пропитывает его тело вместе с пенной водой. Ванная под открытым небом – его лучший способ расслабиться. Смешанная с маслами вода лижет его тело, согревает и нежит. Он чувствует себя обласканным на каждом миллиметре и даже улыбка мягко поднимает кончики сочных губ. Чтобы стало совсем хорошо, Джин тянется за бокалом Кло* с шипящими пузырьками светло-соломенного цвета. На языке долго остается медовый привкус даже после маленького глотка. Он слизывает капли шампанского с губ и резко отставляет бокал. Прикрывает веки, собираясь взять от этого момента всё. Скользит под водой по бедрам, слегка придавливает ногтями и тихо вздыхает, чувствуя дрожь. Расставляет широко длинные ноги, засматриваясь на выглянувшие из-под воды колени с красными полосками от ногтей. Гладит внутреннюю часть бедер и плавно спускается вниз. Пока не находит пальцами расслабленный вход и не проталкивает сразу два пальца. Он стонет, сжимая пальчики на ногах, и выгибает спину, желая насадиться глубже. Внизу живота закручивается спираль, треск которой подарит ему наслаждение. Двигает рукой, надсадно дышит, но глубоко в себе ощутить твердость не получается. Неудобная поза, из-за которой войти в себя глубоко не получается, только раздражает. Джин мечется с тремя пальцами в дырочке, и бесстыдно стонет, срываясь иногда на хныканье. - Не думал, что супруг будет встречать меня так. Не дождался? - неожиданный шепот в ухо моментально обдал горячим воздухом. Джин застывает, как был – с приоткрытым ртом, закрытыми глазами, с пальцами внутри и выглядывающими из-под воды коленками. Джин не собирался встречать его так, потому что Джин своего мужа даже не ждал, о чем честно говорит ему. - Тебя не предупредили о моем визите? – хмурит густые брови альфа. Джин отвечать не собирается. Намджун и сам знает, что его приказа ослушаться не могли. Омега просто не воспринял предупреждение всерьез. Нельзя осуждать его за это. Супруг садится на плиты рядом с головой омеги, скидывает на пол пиджак, сшитый драгоценными руками лучшего в стране портного, зачесывает его золотистые пряди за покрасневшее ухо. Сокджин на этот жест хмыкает тихо, будто свысока принимая маленький акт любви. Вынимает из себя пальцы, хмурясь от неудовлетворения, и сводит ноги, но на одну коленку сразу же ложится большая ладонь. Она не позволяет закрыться, вынуждает раскрыть колени еще шире. Джин на это только поджимает губы. - Мне нравится этот запах, - низко шепчет альфа, глубоко втягивая аромат возбуждения, которое не отличить от запаха масел из бурбонской розы. Джин себя этой же розой и чувствует. Такой же старый, банальный, классический и неизменный. Словно часть сада, которому повезло украшать поместье, переходящее от отца к сыну. Будто аксессуар, что-то необходимое, постоянное, а потому скучное и откровенно навязанное. Джин со скрипом эти сравнения в себе пережевывает, кривя идеальное лицо даже в неумолимо приближающийся тридцатник. Он скидывает со своей груди тяжелую ладонь, пока сухие пальцы не опустились ниже ребер. Ласку сосков он сможет игнорировать, но чем ниже, тем тяжелее держать себя в узде. - Не в настроении? – с удивлением спрашивает Намджун, нависая горой. От этого мужчины бешено пахнет жаром пустыни, раскаленным солнцем и сухим песком. Как сокджинова бурбонская роза не зачахла в этом пекле, известно одному Богу. - День был тяжелым, - хрипит пропавшим голосом ответ. - Чем занимался? – видимо супруг надеется, что настроение появится, раз продолжает ласкать кончиками пальцев влажную кожу шеи и плеч. Дыши, Сокджин… - Шоппингом, - коротко отвечает омега. Он закупил много лекарственных средств по выгодной цене, потратив почти все деньги благотворительного фонда, созданного с целью смягчить последствия песчаной бури. Целый день он занимался налаживанием поставок в бедные районы городов, где люди отчаянно ждали помощи. Но Намджуну этого знать не обязательно. Ведомый регулярным примером перед глазами, альфа наверняка подумает, что речь была о растрате его имущества на Феррагамо*. - Покажешь, что купил? – омега тихо смеется, понимая, что мужчина подумал именно так, как он предполагал. Поцелуи в щеку, скулу, челюсть путают мысли. Намджун так старательно стучится в его дверь, что Джина это сбивает с толку. Альфа соскучился? Неужели кукольные болтушки так сильно утомили его общество? Разве это теперь его, Сокджина, забота? Он так не считает. - Ожидаешь увидеть Провокатор*? – Джин отворачивает голову, избегая поцелуя в губы, но этим же подставляет беззащитно шею, с уже очень давней меткой. От метки там, к слову, остались лишь маленькие шрамы. - Брось, Гюльаби*, тебе не нужен Провокатор, чтобы спровоцировать, - жарко шепчет, жадно вдыхая природный омежий аромат. Сокджину слушать это тошно, до стеклянного пороха на языке и до кристаллов в уголках миндалевидных глаз. Прозвище, данное ему давным-давно, хитрыми лентами стегает по сердцу, врезается острыми краями, а тот, кто дал ему это прозвище, даже не понимает, почему отзываться на него больно. Намджун, впервые назвавший его этим прозвищем, был юным альфой, потерявшим покой от красоты туриста-иностранца. У того молодого парня были большие амбиции, железная хватка и абсолютно пустой кошелек. Соблазнившись на теплые заботливые руки, Джин вручил розу, согласный на сухие ветра и бесконечные пески. Он все эти годы был рядом, не позволял опускать руки, лечил поцелуями задетую богачами гордость, обматывал бинтами израненные ладони. Сокджин и мысли не допускал вернуться в родительский дом, к благополучию, которое им двоим так тяжко доставалось. Намджуну воздалось с лихвой. Труды вернулись к нему в лице надежных партнеров и честно нажитого достатка. «-Ты достоин лучшего шелка и самых красивых драгоценных камней, Гюльаби.» С годами цель истерлась из памяти альфы подобно чернилам на старом, всеми забытом пергаменте. Но Джин не забывал. Никогда. А потому ощутил на себе каждую стеклянную крошку разбитых ожиданий. Самому богатому человеку страны положено иметь хотя бы несколько мужей, что показало бы в полной мере его статус и величие. Когда он узнал, что перестал быть единственным мужем своего альфы, отказывался верить в реальность. Намджун ему даже ничего не сказал, не поделился, как когда-то. Когда-то они были друг другу и любовью, и любовниками, и друзьями. Мин Юнги оказался на редкость паршив на характер. Не желающий идти навстречу, налаживать контакт и даже общаться на уровне «здравствуй», омега на удивление цеплял миниатюрностью. Хорош собой, умен и к Намджуну равнодушен. Выгодный в бизнесе брак, который позволил альфе открыть новые просторы, а омеге обеспечил безбедное будущее до скончания лет. Поняв, что в союзе с Юнги нет любви, он успокоился. Его мужчина всё так же ему верен. Выбивать из себя наивность – невыносимо болезненное занятие. Второй раз Сокджин обжегся, увидев в одном из особняков альфы маленькую европейскую женщину, от которой так сильно веяло жаром пустыни, будто та в песках даже ночевала. Ищущий мужа, Джин так и не поговорил с Намджуном, забыв обо всём. Всё, чего он хотел - это убежать подальше от любимого запаха на той, кто на его альфу не имел права. Тогда он впервые задумался над тем, имел ли он сам хоть какое-то право на такого мужчину, как Ким Намджун. Тогда Сокджин впервые потребовал себе отдельное от альфы жилье. Получив в свое владение поместье, подходящее ему до последнего кирпичика, он учился в этих стенах успокаивать душу. А по вечерам, когда свидетельницей была только переменчивая луна, он мечтал о губах альфы на своих, о заботливых руках, обещающих ему, Сокджину, лучшие шелка и блеск драгоценных камней. Ему не нужен был ни шелк, ни драгоценные камни. А единственное важное приходило к нему всё реже, не покладая рук, покоряло страну, обеспечивало своим будущим детям лучшее из всех возможных будущих. Джин не переставал его ждать и ожидание окупалось, когда оголодавший по ласке первого супруга Намджун любил его до звездного неба под закрытыми веками, до синих цветов на песочной коже, до зацелованных вспухших губ, шепчущих «люблю до безумия». Сокджин тогда сильно повзрослел, пока учился быть кем-то большим, чем просто супруг самого богатого в стране альфы, пока лепил из себя кого-то стоящего исключительно в своем собственном имени. Сегодня в его честь называют больницы и улицы, о нем рассказывают детям в школе, СМИ заучило его имя наизусть. Но это не помогло ему удержать небо над головой. То свалилось на него разом с выдуманной лунной дорожкой независимости и звездами надежд, обрушилось прямо на голову, не жалея хрупкого омегу. Третьим мужем стал Пак Чимин. Листающий дрожащими пальцами страницы журнала, на обложке которого позировал самый красивый омега страны по мнению последнего конкурса красоты, Сокджин поверить не мог, что Намджун связал себя с ветреным мальчишкой, едва достигшим совершеннолетия. Вот только личная встреча с этим Чимином расставила на места все несовпадения, а заодно поставила наивного Кима на место. Место первого супруга, которому скоро тридцать, который проложил вместе с альфой путь, и на том спасибо, на том можно закончить. Кукольный, изящный Чимин передвигался по коридорам своего личного, недавно приобретенного поместья подобно бабочке. А в узких глазах, не смотря на совсем юные годы, отчетливо виднелись хитрость и острый ум. Это создание оказалось жадным до всего: денег, власти, альфы. И Сокджин наконец-то ждать Намджуна перестал. Перестал жить в волшебном мире надежд, прекратил болтаться по снам прошлого и начал жить не ради альфы, которому одного мужа оказалось недостаточно, и не ради детей, которых Намджун ему так и не подарил, обрывая контакт. А ради людей, которые искренне молятся за его здоровье, которым он дает кров и защиту, обдирая на большие суммы богачей, включая своего мужа. Он делает это ради детей, которым не повезло иметь родителей. Джину не повезло иметь детей. Теперь это его жизнь. А щемящее «Гюльаби» - всего лишь всплеск прошлого, падающая звезда, о дальнейшей судьбе которой задумываться не стоит. Загадать лишь одно желание. Не загореться вновь в его руках. Поэтому он снимает с себя ладони мужа, отчетливо дав понять, что не настроен ублажать альфу. У того есть еще минимум два мужа. А может и больше, может Сокджин не обо всех знает. Это не обязан быть он. Джин уже сделал для этого человека всё, что мог. Намджун в ответ на непринятие напрягает скулы и брови хмурит. Не привык получать отказы, тем более не от того, кто в ласке поклялся не отказывать. Хмыкает недовольно и встает на ноги, начиная расстегивать пуговицы на черной рубашке. - Жду тебя в спальне, - и уходит, давая Джину время собрать себя, собраться. Ночи быть. Коротко выдохнув, Джин встает из ванной, спускается по белому граниту на холодные плиты и подцепляет длинный халат, оставленный ранее золотой лужей рядышком. Натягивает на себя прохладную ткань, даже не заботясь о полотенце. Выпивает Кло до последней капли в бокале и, развернувшись к тысячи огням, бросает в воздух дорогую чашу, но даже не слышит разбившегося в дикой ночи стекла. Жаль… Он чувствует себя точно так же. Полушагами бредет в спальню, не обращая внимания на стекающую с него воду, на прилипшую к изгибам ткань: всё это так неважно, что даже смешно. На краю большой кровати сидит недовольный Намджун, уже без рубашки, без обуви, в одних только серых брюках, и те расстегнуты – ничего не должно мешать. Такой статный и мужественный, сильный и мощный, роскошный мужчина, который давно изменился, заматерел и наивному Сокджину стал не по зубам. Такой красивый, что боги Олимпа бы ему позавидовали. Даже с маленькими морщинками в уголках губ и глаз, даже с редкими седыми волосками в светлых волосах, даже с требованием в родных глазах, которое ломает кости. Он не протягивает руку, не подходит ближе, оставляет между ними последний шаг. Его преодолевает супруг, резко потянув на себя и уложив на кровать. - Нет, - не просит, а холодно утверждает, бесцеремонно подняв ноги и упершись стопами в грудь мужчины. Пусть хоть что-то его сдержит, их сдержит. Намджун ничего не говорит. Он злится. Кусает за нежную кожу голени, сжимает ладонями косточки, целует стопы, прошедшие с ним весь путь, его самую сложную часть. Джина поражает это настолько, что побег нескольких слезинок так и остался незамеченным. Омега жмурит глаза, лишь бы в те, что напротив, не всматриваться, лишний раз любовь там не искать. Но подкидывается, чувствуя ласку ладоней уже выше колен. - Джуни, нет, - просит он, хмуря брови и откидывая от себя родные руки. Тот непонимающе вскидывает брови, и Джин неуверенно стягивает золотистые ткани халата, преданно закрывшие от жадного взора сокровенные места. Он раскрыт перед ним весь, показывает себя всего, смущенно отводит глаза. Намджун, в отличие от супруга, крепко разглядывает показанное и совсем тихо смеется. Не зло, но с забавой в густых коричневых радужках. - Ты правда думал, что мне это не понравится? Что я не захочу тебя? – альфа выразительно смотрит мужу в глаза, нежно проводя тыльной стороной пальцев по коротким темным волоскам, интимно прикасаясь к чуть налитому омежьему члену. - Н-но… - Джин распахивает рот, чтобы сказать что-то, но из раскрытых губ слетает стон, когда пальцы мужчины знающе приласкали омегу. Сокджин отдавал себя мужу только в самом лучшем виде, только в самых красивых нарядах, только будучи уверенным в своем совершенстве. Сокджин почему-то всегда думал, что Намджуну это до смерти важно. Но альфа дарит ему ласку даже тогда, когда Джин не готов, когда он её уже не ждет и когда отчаянно старался всё забыть. - А ты, Гюльаби? Ты хочешь меня? – громким шепотом спрашивает альфа. Джин мотает головой, не доверяя собственному языку, и чуть ли не воет от безысходности, когда супруг с тихим бормотанием спускает его длинные ноги на кровать, расставляет колени шире и опускается совсем низко, куда только недавно омега проталкивал пальцы, пытаясь поймать наслаждение за хвост. - Врушка, - довольно отвечает Намджун, слизывая с мягких половинок природный сок. – Я тебе нужен, Джин. Опускает с заплаканного лица руки поднявшийся супруг. Даже задуматься о секретах, что таят в себе эти глаза, страшно. Искать в них что-то еще, помимо альфьей жажды и мужской похоти, очень страшно. Страшно в них всё же что-то найти и снова поверить. Страшно ничего не найти и остаться ни с чем, как и раньше, имея при этом всё. Сокджин – тот самый редкий вид роз, у которых даже шипов нет. Не нужно ранить себе руки, чтобы сорвать его и себе присвоить. Он тот самый редкий вид, что стойко держится без подпитки, выносит палящие пески, но остаться насовсем без заботы родных рук не может. Джину, наверное, сами звезды предугадали быть первым, но на деле оставаться вне конкуренции. Будто отдельно от мира живущий человек, строящий мир кому-то другому. Не имеющий надежды, он тот, кто дает надежду сам. И даже, когда пустыня обветрит его своим горячим воздухом, сорвет всё до последнего лепестка, высушит в нем последние силы, он будет дарить нежность. - Но и ты мне нужен… Омега распахивает блестящие глаза, непонимающе смотря на мужа. Тот целует влажные дорожки на висках, собирает блеск, размазавшийся за контуры губ, любовно припадает к раскрытому рту, будто испивает. - Без тебя я – ничто, - шепчет в покрасневшее ухо супруг. Сокджин роняет еще одну слезу недоверия, этой ночью последнюю, и обнимает за шею того, кому поклялся себя всего отдавать. Его накрывает горячим телом, а будто песчаная лавина с головой накрыла. Кожу обжигает жаром, поцелуями, нетерпеливостью. В легких удушливый аромат пустыни и палящего солнца, совершенно противоположное его нежной бурбонской розе. Будто в насмешку, в испытание сразу двоим. Громкий стон засвидетельствовала глубокая ночь. Сокджин себя не сдерживал, нанизанный на большой член, метался в постельном белье, пока альфа его на себя не перевернул. Овладевший ситуацией, омега крепко обнимал любимого, но двигать бедрами не переставал. Старательно опускался и поднимался, пока в мышцах не загорело, пока с криком не выплеснулся мужу на крепкий живот. А затем совсем ослабленный оргазмом перестал контролировать себя и своего мужчину. Пусть делает, что посчитает нужным. В его бедра таранились до тех пор, пока твердый член не стал настолько каменным, что казалось каждая его венка находила внутри отклик. Сокджин поддавался, пока ему самому не стало больно. Пока растраханная дырочка не заболела от того, как сильно её растягивают. Пока он не осознал, почему так больно. - Н-намд-дж… - Чш-ш-ш, - низко стонет альфа и вгоняет узел в узкую дырку, кончая. Член внутри не ослабевает, и мужчина мелко двигается, принося им обоим наслаждение, граничащее с болью. Внутрь снова выплескиваются, и Джин скулит, никогда не знавший до сего момента подобной наполненности. Моя любовь. Моя любовь. Моя любовь. - Моя любовь… - шепчет Намджун, крепко целуя любимые губы. - Моя любовь, - отвечает Сокджин, переводя взгляд в потолок и прикасаясь ладонью к подрагивающему животу. Через девять месяцев он повторит эту фразу снова. *Anastasia Beverly Hills *Clos Du Mesnil *Salvatore Ferragamo S.p.A. *Agent Provocateur *gülabi — «благовонная эссенция»