Salvation

— Олежа… — Жалкое зрелище. Ледяные пальцы сжимаются на горле, перекрывая кислород, теплые губы прижимаются прямо под изломом нижней челюсти. Сергей мелко дрожит от накрывающей паники, скользя ступнями по гладкому полу в поисках опоры. Олег ободряюще целует его шею и изгиб плеча, успокаивая. — И я позволяю этому управлять нашим телом. — Помоги мне, Олег! Он всегда рядом, незримой тенью, обретающей плоть, когда нужна поддержка. Ладонь скользит по гладкой плотной ткани дорогой рубашки, оставляя за собой фантомные ощущения ожогов. На глаза ложится чужая рука, давя так сильно, что под веками вспыхивают ослепительные пятна. Олег не сделает ему больно — никогда не сделает, не станет. Сергей доверяет ему всего себя, без остатка. Всегда доверял. — Я твой… ты можешь сделать со мной всё… — И я сделаю всё, что пожелаю. Он упирается пятками в лакированное дерево рабочего стола, выгнувшись на кресле, и подается к ласкающей его ладони. Брюки, неаккуратно снятые, вывернутые и скомканные, висят на щиколотке как флаг его капитуляции и позора. Кресло откидывается назад без единого звука, только негромко скрипит дорогая кожа подлокотников, когда Сергей шире разводит ноги, забрасывая их поверх. — Нравится такое? Потаскушка. — Пожалуйста, прошу тебя! Он поджимает пальцы на ногах так, что сводит ступни, насаживаясь на длинные пальцы, растягивающие вход. Смазки мало — слюна ведь и не смазка даже — но так подойдёт. Когда больно — тогда правильно. Боль очищает. Он хочет, чтобы Олег очистил его, вернул в настоящее и исцелил. Чтобы спас, как всегда, с самого детства: от хулиганов, от взрослых с грязными мыслями. От самого себя. — Спаси меня, спаси меня, СПАСИ МЕНЯ! — Так отчаянно просишь мертвеца… впечатляет. Образ Олега распадается: сгнившая плоть сползает с костей, волокна мышц и сухожилий превращаются в бурое месиво. Сергей закрывает глаза и зажимает уши ладонями, но все равно слышит шлепки мяса об мраморный пол и видит улыбку, превращенную в оскал истлевшими губами. — Только не уходи, побудь ещё немного. — Его тут и не было никогда. Он мертвец, Серёжа. Его волос касаются теплые ладони со знакомыми мозолями от оружия. Они не виделись так давно, но Сергей помнит прикосновения, помнит запах Олега и его вкус. Только голос у самого уха ему не принадлежит. — Даже самое сильное желание не поможет воскресить. — Оставь меня! — Я всегда с тобой. Свой же голос звучит чужеродно и жутко внутри головы. Сергей ударяет по столу кулаками снова и снова, зажмурившись до боли, но все равно видит золотистые отблески чу-жих — ложь — глаз. — Я защищу тебя даже тогда, когда ты не будешь этого хотеть. — Уходи! Он отворачивается от зеркала, чтобы не смотреть и видит чужое — ложь — отражение в глянце стола. Оно улыбается, сверкнув золотом радужки победно, кажется, и качает головой. — Никогда. Ты ведь мой. Отражение исчезает, но облегчение не приходит; горячее дыхание ерошит волосы на виске, когда чужие губы слишком близко. — И я сделаю всё, что захочу. Ведь ты сам попросил.