Крылья

— Где твои волосы? Сережа от неожиданности вздрагивает. Уточняет: — Что? Раньше Олег много и долго молчал, а Сережа его и не тревожил. Перед самым возвращением Волкова он много читал о ПТСР, чтобы понять: бедному другу нужно свыкнуться с привычной обстановкой «не-войны». Да и самому Разумовскому не мешает собрать себя по кусочкам и зализать старые раны, нанесенные Птицей, чтобы вновь найти покой. Они все-таки разговаривали — Волков никогда не закрывался полностью, он с радостью беседовал о том, какой невкусный кофе сегодня был на завтрак, как он рад, что Разумовского выписали из той психушки, как он счастлив вернуться в Россию, кажущуюся самым настоящим Раем по сравнению с Сирией — но все-таки в нем проскальзывали черты сломленного уставшего человека, которому кажется, что дальнейшая жизнь не имеет смысла. Поэтому такой внезапный вопрос и даже отвернутая от Боттичелли голова кажутся непривычными, странными. Дрожащие пальцы разнервничавшегося Разумовского сами залезают в рыжие пряди и чуть их оттягивают, зачесывают назад; какие-то волоски падают вниз слишком рано, по сравнению с другими, подчеркивая всю неровность стрижки и напоминая о том, о чем так хотелось забыть. Лезвия изогнутых ножниц острые, как колючие шипы в грудной клетке, режущие, колющие, убивающие всю душу, вот только ножницы в любой момент могут выпасть из ослабевших дрожащих рук, а терновник никак не сплюнуть, не выкашлять, не вырвать вместе с сердцем. С нижнего полотна правого лезвия стекают темные капли — то ли из-за неосторожного движения руки, то ли из-за разбитых мозолистых костяшек пальцев, которые Сережа разбил вдребезги вместе с зеркалом, где видел темное отвратительное отражение слабого никчемного человека. Он смотрит в него и сейчас, сам не зная, зачем, а по щекам размазываются бесконечные слезы, окрашивающиеся кровью при попытке сердито их смахнуть. Огненно-рыжие волосы, струясь по плечам и алому халату, пачкаются, путаются, вьются, как бы напоминая, что он верно ими гордится, а Сережа думает только о человеке, который так любил их трогать, заплетать, оттягивать, зарываться в них, прятать свои мозолистые пальцы… — Где твои волосы? — повторяет Волков. Поворачивается, свесив ноги с дивана, испытующе всматривается в лицо оробевшего парня и хмурится, даже будто бы злится. — Где они? Гравировка, непонятные буквы на лезвиях и ручках, исчезают, просто укрываются от взгляда, когда Разумовский делает первый отчаянный надрез слева — хочется не трогать волосы, а сразу спуститься к запястьям, ведь он уверен, что лезвия достаточно острые и смогут порезать кожу не хуже, чем сильные рыжие пряди. Локоны скользят по халату, щекочут голые худые ступни и чуть шелестят, заглушая внутренние рыдания, рвущиеся наружу. Сережа стоит перед разбитым искаженным зеркалом и режет, режет, режет, словно действительно надеется, что вместе с волосами уйдет вся боль от потери любимого человека. Газета, в которой появилось известие о смерти Олега Волкова, горит в камине чуть правее, но это тепло вовсе не согревает огромную пустоту внутри… — Помнишь эту футболку? — Разумовский слишком отчаянно пытается перевести тему, хитрит, решает напомнить Олегу о бывших временах, чуть отворачивается, но, спохватившись, вновь обращает свой взор в сторону Волкова — не в лицо, а куда-то в ноги, чтобы не смотреть на него, но показать смешной принт на серой ткани. — «Занят сражением с драконами». Ты подарил мне ее на восемнадцатилетие, потому что мы оба увлекались Dragon age… Решение поднять взгляд на Олега было определенно плохим — потому что все желание увиливать и врать пропадает от краткой легкой улыбки Волкова. Он улыбается редко, а если и делает это, то получается у него крайне вымученно, тяжело, будто ему едва ли хватает на это сил. Такой серьезно-хмурый обычно — и такой солнечный добрый сейчас. Разумовский плачет, и рыдания усиливаются с каждым новым металлическим «чик!», когда полотна ножниц звонко соприкасаются, означая новую потерянную прядь. Сомнения, колебания, опасения и мысли, что он слишком поспешил с такими импульсивными действиями, перекрываются бесконечным отчаянием и выжженной любовью, о которой сейчас хочется забыть. Волосы везде, повсюду, они залезают в рот и горло, отчего Сережа давится и захлебывается уже не слезами, но по-детски упрямо доводит дело до конца. Ему жалко себя и в то же время противно от этой жалости. Невозможно аккуратно и точно избавиться от груза волос и воспоминаний, когда в руках — бесконечный тремор, в душе — необъятная пустота, а зеркало напротив — разбитое в попытках избавиться от второго «я». Вместе с волосами он кромсает себя и ту светлую часть, которая в нем оставалась, ту любовь, которая должна была вечно спасать его из кошмаров, ставших явью. Олега больше нет. Больше нет и прежнего Разумовского. Олег с кряхтением поднимается, неторопливо подойдя к испуганному Сереже, который почему-то действительно боится его дальнейших действий. Они держали дистанцию все это время, давая себе время реабилитироваться и прийти в себя, но Волков, внезапно вспомнив про волосы, так легко ломает эти неустойчивые барьеры, будто их и не было вовсе, будто их отношения — не сплошная загадка, решения к которой у Разумовского просто нет. Правая рука Волкова скользит вперед, но замирает в миллиметре от макушки Сережи, как бы уточняя, может ли он это сделать. Оцепеневший, застывший как вкопанный, тот и не сразу находит в себе силы чуть кивнуть, давая разрешение. Горло резко пересыхает вместе с губами, которые Разумовский нервно облизывает, ноги едва ли не подкашиваются. Ненавязчивое касание грубых подушечек на макушке распространяет от этой точки сладкие мурашки по всему телу, когда Олег проводит пальцами вниз, чуть потирает их о рыжую прядку, немного тянет, как бы измерив ее прочность и длину, а затем отпускает. Сосредоточенное лицо чуть опечаленно меняет черты лица на прошлую светлую улыбку — Короткие такие, — задумчиво изрекает Волков, хмыкнув и почесав свое запястье, которое ноет, будто бы желание вновь коснуться рыжих волос слишком сильно. — Маленькие совсем. Это тебя в больнице порезали? Отрицательный кивок головы сухо обрывает диалог, который Разумовский почему-то горит желанием закончить — на душе вдруг становится невыносимо тоскливо. — Я сам. Холодный пол жжет ступни, но еще больше охлаждает спину лезвие, когда попытка отрезать волосы сзади становится слишком неосторожной, и Разумовский все-таки проходится ножницами по себе, оставляя на лопатке глубокую ссадину. Кажется, винт, соединяющий полотна, вот-вот выкрутится и упадет от не заканчивающихся движений пальцев, сжимающихся и разжимающихся после сто первого надреза. Новый приступ истерики терзает и выворачивает душу наизнанку, когда Разумовский осознает, что с ним стало. Воспаленные веки не мешают увидеть искореженные окровавленные руки, которые роняют ножницы, заскрипевшие по плитке неприятным звуком. Сережа дрожит, неумело вытирает с лица влажные дорожки. Грязные пальцы почти невесомо проходятся по новым легким волосам, будто бы убеждаясь в том, насколько другими они стали… Насколько другим стал он сам. — Зачем? — Олег и правда не понимает. — Где же они? Где твои волосы, которые я так любил? — Он чуть смеется, с любовью тронув чуть секущиеся рыжие кончики. Его вторая рука мягко ложится на талию затрепетавшего Разумовского. — Где твои крылья, которые нравились мне? — Так, давай без отсылок к Наутилусу, — фыркает Сережа, отчаянно пытаясь не краснеть и даже отцепить ладонь Олега, сминающую серую футболку. Крылья напоминают о Птице, поэтому он невольно вздрагивает, мечтая избавиться от воспоминаний, от разума, от себя… — Эта песня всегда навевает на меня тоску. А Олег улыбается все шире и шире, посмеивается из-за слабых попыток Разумовского ускользнуть из его объятий, качает головой. С его лица исчезают все следы войны как по щелчку — все внимание сосредоточено лишь на неровно обрезанных прядях, а зрачки затапливают голубую радужку. — А мне-то сейчас как тоскливо! Я их так любил! Так любил их трогать, дергать, заплетать тебе косички! Что же мне теперь делать? — О да, ты постоянно дергал их в школе, когда сидел сзади меня на уроках, — чуть хмыкает Разумовский. Потом, спохватившись, надувается, поджимает губы. — Если тебе нужны рыжие волосы, чтобы заплетать колоски, обратись к Юльке Пчелкиной. Она не откажет. Только вот Гром тебе накостыляет по полной. Вторая ладонь Олега, отпустив кончики, скользит по плечу, лопатке, и все напускное обидное высокомерие мгновенно улетучивается. Разумовский просто не может дуться, злиться, не может быть холодным и неприступным, да, в общем-то, совсем и не хочет. Руки Волкова теплые, согревающие, распаляющие томительный огонь в грудной клетке, они снимают весь стресс и всю боль своими мягкими движениями, а их тяжесть приятно давит на поясницу. — И вообще, жаль, что ты любил, похоже, только мои волосы, потому что я был бы благодарен, если бы ты принимал меня таким, какой я есть, — бурчит уже куда-то в плечо Олега, совсем не сопротивляясь, когда тот приобнимает его и утыкается носом в точку чуть выше левого уха, вдохнув его запах. Боль есть, но нет тех теплых воспоминаний, как Олег в них зарывался, как Олег их гладил, как Олег их целовал, как Олег плел косички и колоски, как Олег заботливо заправлял их за ухо… Разумовский смотрит в искаженные осколки зеркала, еще оставшиеся в темной раме, и видит кого-то другого. Бледного, осунувшегося, размалеванного кровью и слезами человека, чьи оттяпанные волосы уже не струятся по плечам и не ассоциируются с чем-то хорошим. Не являются теплой ниточкой к добру. Нет волос — нет крыльев ворона. Лишь черные мрачные тени за спиной. — Дурак ты, Сережа. — Губы обдают теплым дыханием теперь уже шею, по которой ползут мурашки. — Плевать мне на длину твоей стрижки, когда ты рядом, слышишь? Мне лишь больно думать, что их длина изменилась по моей вине. Разумовский прикрывает глаза, опирается руками на подоконник и позволяет пальцам Олега путешествовать уже не только по голове, щекам, скулам, но и по шее, плечам. Неосторожное касание — Сережа дергается от боли в старом шраме, оставленном изогнутыми ножницами, но расслабляется практически сразу же. Доверяется знакомым прикосновениям. — Так было легче, — только и находит в себе силы выдохнуть, — во всех смыслах легче… Руки Олега возвращаются к волосам, чтобы перебрать прядки, чуть оттянуть их и вновь отпустить. Волков грустнеет — кажется, что он осознает, как все круто поменялось, развернулось на сто восемьдесят градусов… как их обоих изменила война. Если избавление от волос некогда спасло Сережу, то сейчас эти самые оставшиеся волосы спасают Олега и связывают его с прошлым. — Тебе правда не нравится? — насупившись, протягивает он, просто тая от любого контакта с пальцами Волкова. — Совсем? Никак? Краткая ухмылка приковывает к себе внимание, когда вместо ответа Олег со смешком показывает маленькую косичку, сооруженную из трех куцых прядей. Совсем тонкую, слабую, начинающую распутываться, когда Волков ее отпускает, но тем не менее ему удается несколько раз за нее дернуть. Он все еще может это сделать. Разумовский все еще прежний для него, несмотря на тот ад, что прошли они оба. — Отрастут, — смешно шевелит бровями, качает головой, — а потом мы их снова подрежем. Только теперь уже более аккуратно. Чтоб они не как сосульки висели. Сережа первый тянется к его губам и кратко целует — на пробу, лишь немножко, будто испугавшись своих собственных действий — но Олег легко подхватывает его движение, и их губы уже не разъединяются очень долго. Пальцы снова в рыжих волосах, они проходятся по корням, чуть тянут их назад, убирают лезущие в лицо пряди, давят на затылок, принося немного боли, но она просто затмевается невыразимо светлым тягучим чувством внутри живота. Бабочки, раскрыв свои легонькие тонкие крылышки, взлетают к солнечному сплетению и останавливаются там, вызывая чувство невесомости, оторванности от реальности. Сережа целуется с Олегом, который наконец-то пришел в себя, окончательно вернулся, и понимает, что тоже именно в этот момент полностью собирает себя по кусочкам. Расчесанные волосы не позволяют рукам задержаться в себе надолго, поэтому Олег зарывается в них снова, массирует кожу, чуть давит, а его собственная бородка щекочет подбородок и шею Разумовского, вцепившегося в черный пиджак — контраст с его светлой личностью — Волкова, как в спасательный круг. Он и был его спасательным кругом все это время, и больше Сережа отпускать его не собирается. Может, крыльев больше и нет, как и прежней шевелюры Сережи, которой он некогда гордился, зато есть губы Олега, а этого достаточно.