Война, кровь и дизель

Гаврила, как и все, схватился за оружие, и припал плечом к краю окопа, иногда выглядывая и проверяя, не вышли ли австрийцы из леса. Первым делом, обычно, выступала конница, и зная это, Поляков заранее присоединил к своей винтовке штык-нож. Да и на случай закончившихся патронов он очень хорошо поможет. Но, сейчас, что-то было по-другому. Из-за стены деревьев продолжались слышаться выстрелы, и крики на русском и немецком языках. Однако, кроме обычных выстрелов, были слышны и другие. Словно, стреляло одно крупное орудие. А затем, началась артиллерийская канонада. Огромные снаряды, с грохотом и взрывами начали падать на позиции русских, принося ещё большую суматоху в их ряды. Гаврила, заслышав свист падающего откуда-то сверху снаряда, в панике, попытался прижаться к земле, и накрыть голову руками. Ему оставалось лишь молиться Богу, чтобы его просто накрыло ударной волной и грязью, а не пришибло прямым попаданием. И тут, его оглушило, и невидимая сила толкнула его в бок, отбрасывая на пару метров. Открыв глаза, он понял, что снаряд таки упал рядом. В ушах стоял звон, мысли путались, а голова кружилась. Но, как только он посмотрел назад, шок притупил все симптомы оглушения. Позади него, в паре метров от того места, где он сидел, прямо посреди окопа, зияла воронка. А в самой воронке он увидел Вольнопёрова. Точнее, то, что от него осталось. На уже мёртвом лице застыла гримаса ужаса и шока, брюхо было разорвано, а внутренности разметало вокруг, по стенкам траншеи. Ног не было видно вовсе, словно их никогда и не было, а рядом валялась его винтовка, в которую вцепилась оторванная взрывом рука. От такого зрелища Гаврилу вырвало. За два года на войне, он видел смерть. Видел, как немецкие драгуны, верхом на лошадях, проносятся сквозь ряды его собратьев, и пронзают их копьями. Видел, как очередь пулемёта уничтожает стройные ряды русских солдат, когда те, наивно и бесстрашно, шли на вражеские укрепления. Но, он не видел, чтобы его товарища разрывало на куски… Сердце юноши билось всё чаще. Дыхание, словно, задерживалось, из-за чего выдохнуть у него выходило с трудом. И без того мутная от взрыва голова, ещё сильнее помутнела от переполняющего сознание ужаса, что он испытал, глядя на ошмётки своего друга. Звук взрывов и выстрелов стал тише, словно звучал где-то в далеке. В глазах начало темнеть… — Гаврюша! Гаврюша! — вдруг кто-то окликнул его, и начал тормошить за плечо. Рядовой повернул голову, и его непонимающий мутный взгляд наткнулся на лицо усатого ефрейтора. — Фёдор Фомич… — едва осознавая происходящее простонал рядовой, пока старый солдат помогал ему прийти в себя. — Ничего, Гаврюша, всё нормально, вон, бомбить перестали. Прорвёмся! Только не падай духом! Но тут, словно из ниоткуда, над окопом появился австрийский солдат. Он стоял, совершенно не пригибаясь, словно уверенный в том, что он и его товарищи сегодня победят, и совершенно забыл о банальной безопасности. Выстрел. Пуля, прилетевшая из русского тыла, сразила австрияка, и тот упал замертво. На его лице застыло выражение недоумения. То, что австрийцы так нагло подходят к их окопам и укреплениям, немного отрезвило юнца, и он, схватившись за винтовку мёртвой хваткой, припал к краю окопа, и посмотрел на передовую. Пусть перед глазами ещё мерещились останки его товарища, он, всё же, смог сконцентрироваться на битве. И, то, что австрийцы были уверены в своей безоговорочной победе, для него, подтвердилось. Они шли прямо, не пригибаясь, ровными шеренгами, как во времена наполеоновских войн. Один из командиров, даже, надел белые парадные перчатки, и взял трость. На его лице не было ни тени страха или сомнения. — Да что это такое? — спросил Гаврила, скорее сам себя, нежели сидящего рядом ефрейтора, после чего, начал планомерно отстреливать врагов, нарушая их ровный строй. Где-то с другой стороны окопа послышались частые-частые выстрелы. Это были очереди из пулемёта. Тем временем, австрияки всё наступали, идя, фактически, на убой, совершенно забывая о каких-либо правилах ведения боя. Они наступали, и падали под градом пуль, который на них обрушивали русские солдаты. Гавриле стало казаться, что ещё немного, и их мёртвые тела закроют ему обзор, и придётся вылезать из окопа, и использовать покойников как заграждение. Эта мысль, от чего-то, показалось юноше очень противной. Вдруг, его взгляд вновь упал на то место, где погиб Родион. Сердце вновь забилось ещё быстрее, а глаза заволокла дымка паники. Он не заметил, как один из австрияков, внезапно, подбежал к окопу и, уже, собрался бросить гранату. Но, его спас Фёдор, парой выстрелов сразив незадачливого солдата. — Да что они так наступают то? Словно думают, что уже победили, и просто добивают раненых… — наконец, спросил Гаврила, обращая свой вопрос к усатому старику. — Ой, не знаю, Гаврюша… Не знаю… — Sie haben bereits verloren, — вдруг, простонал тот самый австриец, которого только-что подстрелил старый ефрейтор. Несмотря на то, что он кашлял кровью, задыхался, а его тело терзала боль от пулевых ранений, улыбка не сходила с его лица. — Что он говорит? — спросил Гаврила. Фомич лишь пожал плечами. — Hey, Russen! Wenn sie überleben, dann sagen sie meiner Mutter, dass ich für die Größe von Österreich-Ungarn gestorben bin! — крикнул он, после чего, закашлялся, и обмяк на телах своих мертвых товарищей, пополняя их ряды. Гаврила был в полном недоумении и изумлении. Он ни разу не видел, чтобы кто-то был столь сильно уверен в победе, что, даже на смертном одре разговаривал с теми, кто его, по сути, убивал, со столь явным призрением и насмешкой. И уж тем более, он ещё не видел, чтобы кто-то умирал с улыбкой на лице. Но, всё тут-же встало на свои места, как только из-за леса показалось ранее не виданное железное чудовище. Стало ясно, почему австрияки были столь уверены в своей победе, и почему так бесстрашно бросались на позиции врага. Они знали, что прямо за лесом, у них за спиной, медленно, но верно, к вражеским позициям приближается орудие победы. Когда несколько деревьев упало, послышался жуткий машинный скрежет, и стали видны чёрные клубы дыма, в сопровождении нескольких солдат, появилось нечто, похожее на перевёрнутое железное корыто, передвигающееся на четырёх железных, похожих на паучьи, ногах. Спереди было видно пулемётное дуло, а сверху, виднелась вращающаяся башня с крупнокалиберной пушкой. Когда это явило себя на передовой, те австрийцы, что ещё не успели погибнуть, возликовали. Отовсюду, где они были, послышались радостные крики «Erfolg!». Однако, их ликованию было длиться недолго. Когда это железное чудовище повернуло свою башню в сторону Гаврилы, он, уже, подумал о самом худшем. Ему представилось, как тяжёлый снаряд разрывает его несчастное тело на куски, оставляя лишь жалкие ошмётки, и пару сапог, из которых будут торчать лишь переломанные окровавленные кости ног. Но, в это же мгновение, из русского тыла послышался оглушающий, тяжёлый и мощный выстрел. Снаряд просвистел прямо над головой юноши, и угодил прямо в одну из «лап» австрийской машины. Та накренилась, но, дала залп. Снаряд ушёл в молоко. А позицию Гаврилы и Фёдора накрыла большая, высокая тень. И тут, они оба услышали уже знакомый рык мотора и скрежет механизмов. Обернувшись, рядовой увидел «лоханку», возвышающуюся над окопами, и держащую свою огромную винтовку на изготовку. Тут-же, по всем позициям русских солдат послышались возгласы радости и облегчения. «Ура!» кричал кто-то, и всеобщее воодушевление настигло и самого Гаврилу. А русская машина, тем временем, сделав всего пару широких шагов, перешагнула окопы, и оказалось на той стороне, где стояли австрийцы. Юноша видел, как механические ноги наступают на горы трупов, и слышал тот хруст, с которым ломались их кости, и как рвётся их мясо. В нос ударил очень сильный запах крови, смешанный с запахом сырой земли. — Nicht zurücktreten! — прокричал кто-то из командиров врага, но эффекта это не возымело. Австряики, застывшие в ужасе, мгновенно сбросили оковы оцепенения, и начали бежать. Кто-то бросал оружие, и вставал на колени, сдаваясь в плен. Кто-то просто бежал в глубь леса. А некоторые из них, просто, отступили немного назад, дабы дать отпор снова. Внезапно, из леса вышли ещё пара австрийских машин, таких-же, как и та, что видел Гаврила практически перед собой. Но сейчас, он не боялся, ведь между ним, и австрийским монстром встало русское чудовище. «Лоханка» вскинула свою винтовку, и сделала ещё один залп, но не по машине, а по стоящим вокруг солдатам. Крупный снаряд, буквально, смел их, словно их и не было, смешивая их останки с землёй и песком. Вражеский механизм, тут-же, дал очередь из пулемёта, метя прямо в смотровую щель. Это не помогло, и лоханка, медленно, но верно, начала шагать в сторону австрияков. Но тут, башня машины повернулась, и по лоханке был дан залп из крупной пушки. Снаряд отскочил в сторону, проскользив по округлому корпусу, но, машина качнулась, и, даже, сделала шаг назад. Юноше, даже, показалось, что она вот-вот рухнет, но вместо этого, он услышал, как её двигатель заревел громче, и увидел, как из трубы с удвоенной силой заструился дым. Машина, словно, встала в стойку, и, выставив перед собой штык огромной мосинки, ринулась бежать вперёд. А башня австрийского механизма снова начала наводиться, очевидно, надеясь вторым попаданием вывести российскую технику из строя. Но, как только раздался очередной выстрел, лоханка отклонилась в сторону, лишь чудом избежав попадания, и начала вилять зигзагами, продвигаясь к австрийцам. Австрийские же пехотинцы продолжали отступать в лес. Лишь некоторые смогли побороть страх и продолжить атаку. Так, один из них в безрассудной атаке попытался кинуться в сторону окопов, и проскочив прямо под ногами лоханки, бросить в неё гранату. Однако, этого у него не вышло. Он просто был раздавлен механической ногой. Гавриле казалось, что он практически слышит, как хрустел его ломающийся позвоночник и раскалывающийся череп. В конце концов, российская машина уже приблизилась к австрийской, и, немного обогнув её, на полной скорости врезалась ей в бок своим огромным штыком. Видно, её машинист, толи хотел перевернуть вражескую технику, толи выстрелить в упор, создав брешь в стальной броне. Но, как только он направил руки машины так, чтобы враг был в неудобном для стрельбы положении, башня уже повернулась, и раздался очередной выстрел. Лоханка завалилась назад, а там, где была смотровая щель, зияло огромное отверстие. — В атаку, братцы! Добьём гадов! — вдруг прокричал ротный, откуда-то сзади, и словно взявшись из неоткуда. Юноша обернулся, и увидел, как из окопов поднимаются все его сослуживцы и с яростным, и полным воодушевления «Ура!» бегут на передовую. Ротный тоже бежал. В руках у него был только несчастный браунинг, но глаза его горели огнём ярости, трепета и решимости, которые, словно пламя пожара, проносились по окопам, и все до единого солдаты следовали за ним. Но, сколь бы не было мало австрийцев, и сколь бы не была сильна ярость русских солдат, а от пулемётной очереди из повреждённой, но ещё работающей боевой машины врага этот боевой дух не мог защитить. Когда Гаврила, было, хотел тоже подняться из окопа, как и старый Фомич, он увидел, что пушка, торчащая из небольшого отверстия в передней части корпуса механизма, была наведена прямо на них. Грохот пулемётной очереди, казалось, был громче чем обычно, и стоило юноше его услышать, как он тут же прикрыл уши, и прижался к краю окопа. Выстрелы скашивали ряды солдат мгновенно. Все те, кого Гаврила прозвал братьями по оружию, падали замертво, пронзённые насквозь пулями. Фёдор Фомич, едва успевший до этого подняться, тоже упал. Из его груди лилась кровь, окрашивая в алый цвет грязно-зелёную рубаху. Старик пытался откашляться, вздохнуть… Но уже не мог. Вражеские пули прошли сквозь его лёгкие на вылет, но усатый ефрейтор продолжал пытаться дышать, прибывая в предсмертной агонии. И, лишь спустя мгновение, полное хрипа, харкания кровью, и боли, он отмучился, и его глаза затмила посмертная пелена. А солдаты всё шли в атаку. Кто-то, пока пулемётчик перезаряжался, пытался кидать в железного монстра гранаты. Кто-то, в безрассудной атаке, пытался пробиться вплотную, дабы выкурить врага из его самоходного укрепления. Но все попытки были тщетны. Гаврила, изнываемый от страха и боли от потери близких товарищей, хотел было сорваться с места, но не на подмогу своим сослуживцам, а в противоположную сторону. Он хотел сбежать. Дезертировать. Оставить этот проклятый бой и эту проклятую войну. За всего одну битву он смог понять всё то, о чём говорили Грабовский и Вольнопёров, пока они выпивали. Эта война и вправду страшна. И, самое главное, непонятно, для чего это всё было нужно. Для чего австрийцы так усердно напирали, забыв о банальной безопасности? Для чего русские пришли сюда, воевать с ними? Во всём этого не было смысла и не было логики. Были только страх, смерть, ужас, и взрывы снарядов. Однако, и этот момент отчаяния был прерван. Земля тряслась, словно нечто огромное со всех ног неслось в сторону его позиции. Но страх не отступал, и Гаврила хотел просто закрыть глаза, словно это был лишь страшный сон, от которого он никак не мог проснуться. Но, очередной громогласный выстрел, и последующий звук попадания тяжёлого снаряда в нечто металлическое таки заставили его встать и вновь взглянуть на поле брани. И он увидел, как ещё одна лоханка подоспела солдатам на выручку. Её машинист уже произвёл один выстрел, который пришёлся прямо в носовую часть австрийского чудовища, тем самым, вывив из стоя пулемёт. Люк, что был сверху российской боевой машины, открылся и из неё показался тот самый Владислав Грабовский. — Вперёд, братцы! Выкурим их из этой штуки! — прокричал он, что было сил, и полный ярости крик пронёсся по рядам выживших солдат. Австрийская машина начала поворачивать башню, дабы уничтожить угрозу, в виде машины русской, но без наводчика, который, очевидно, сидел рядом с пулемётчиком, сделать правильный выстрел было не возможно. Грабовский направил своё железное чудовище на таран, выставив штык огромной винтовки вперёд. Австрийцы сделали залп. Выстрел почти попал в цель, но поляк смог вовремя отклониться, и массивный снаряд прошёл по касательной, оставив на округлом корпусе лоханки заметную царапину. А затем, Грабовский осуществил задуманное, буквально, врезавшись на полной скорости в нос вражеской машины, он тут-же поддел его своим штыком, и, сколь хватало машинной мощи, начал её приподнимать, лишая её последней возможности вести прицельный огонь. Механизмы лоханки при этом скрежетали и болезненно скрипели, едва выдерживая вес боевой машины врага. А русские солдаты, в это время, полные ярости, и желания отомстить за падших товарищей, смогли выломать люк, и вытащить на свет божий последнего живого австрийца, что находился в этой машине. И кара не заставила его долго ждать. Гаврила из окопа наблюдал за тем, как его сослуживцы с яростными воплями, невзирая на право врага сдаться в плен, истязали его тело штыками, обращая австрияка в кровавое месиво из изрезанной кожи, рваной плоти, и переломанных костей. И они продолжали даже тогда, когда несчастный уже перестал кричать и молить о пощаде. Тут, юноше на плечо кто-то положил руку. Поляков вздрогнул, и, хотел было, ударить того, кто смел к нему столь вероломно подкрасться. Но, он успел краем глаза заметить, что это был один из его товарищей. А стоило ему полностью обернуться, как юноша тут же узнал своего ротного. Тот был весь вымазан в грязи и саже, тёмно-зелёная рубаха из-за них напоминала грязное тряпьё, а со лба у него огромными каплями стекал пот, который тот едва успевал вытирать рукавом, тем самым размазывая грязь ещё сильнее. — Ну как, найдёныш, тяжко было? — спросил он, задыхаясь, словно только-что бежал. Гаврила ничего не ответил. Только образы павших друзей пронеслись у него перед глазами. — Ты прости, что долго не давал команд. Был на другой части траншей. Мы там, с Владиславом, аж две таких разнесли… — внезапно, начал ротный, словно впадая в забытье, но тут, его глаза прояснились, и он принялся осматриваться, — А где Фомич? И этот ваш студент, Вольнопёров? Они же с тобой должны быть. Глаза Гаврилы наполнились слезами. Он ничего не мог ответить ротному, пусть и множество слов застряло в его горле. Он хотел ему рассказать и про смерть товарищей, и про его мысли об этой войне, и про то, как ему хотелось сбежать. Но не мог. Но, его ротному не нужны были слова. Он всё понял по взгляду юноши. Он и сам проходил через это, когда был рядовым. Смерть товарищей, горе от утраты, и страх закончить как и они. Всё, что он сделал, так это похлопал юного Полякова по плечу, после чего, опустив глаза, отправился к остальным солдатам, которые уже вовсю ликовали, ведь австрияки бежали, поджав хвост. А Гаврила так и остался стоять. И, даже скрежет и грохот механизмов приближающейся к нему лоханки не заставил его сдвинуться с места. Звуки окружающего мира для него, словно, исчезли, и остались лишь мысли в его голове. Из лоханки-же, тем временем, вылез Грабовский, до этого заметивший отрешённого юнца, и направился прямо к нему. — Парень, ты чего? — спросил он, аккуратно потормошив Гаврилу за плечо. Тот отреагировал лишь отрешённым взглядом куда-то мимо поляка. И тот в единое мгновение всё понял. — Знаешь… я был на твоём месте, — вдруг заговорил он, — Я видел такие ужасы войны, которые тебе лишь предстоит увидеть. И такой опыт никому не пожелаешь. — Тогда почему вы здесь, а не дома? — процедил сквозь зубы Гаврила. Его выражение лица тут же изменилось. На нём были видны ярость и бессилие. По глазам потекли крупные капли слёз. — Потому, мой юный друг, что рано или поздно, война могла прийти туда, где я бы чувствовал себя в безопасности. И тогда, мне было-бы некуда идти. Колючая проволока, с повисшими на ней трупами, бесконечные ряды траншей, полнящиеся стонущими от тифа солдат, и люди, выплёвывающие свои лёгкие, из-за того, что надышались отравляющим газом… Ты бы хотел всё это видеть у себя на родине? Гаврила отрицательно кивнул, отведя взгляд. — Именно поэтому мы здесь. Как я уже сказал, мы сражаемся не за царя. Мы сражаемся за своих близких. Помни это, когда вновь захочешь уйти. — Но, я ведь сражаюсь не один! Солдат много! И все они верят в то, что эта война их хоть немного касается! Они верят, что разборки наших правителей должны нас волновать! И что изменится от того, что уйду один я? — наконец, не выдержал он, и сорвался с сиплый крик, упав на колени. — Таких куда меньше, чем ты думаешь. Все здесь, так или иначе, сражаются за себя, своих близких, и мирное будущее. Дабы их дети не видели ужасов войны. — Тогда к чему все эти разговоры о царе? Отечестве? Воинской славе? Нам ведь они и не нужны! Где то самое величие войны, которое нам обещали в книгах, и в агитационных плакатах? — Ты прав. Нам они не нужны. Но нам нужен мир. И мы сражаемся именно за него. А на счёт величия… У войны её нет и быть не может. Оглядись вокруг, и поймёшь, что в ней нет ничего героического. — ответил ему поляк, после чего, положил рядом с ним на землю конверт, и удалился к своей машине. Гаврила, спустя некоторое время, всё же, развернул то, что дал ему машинист, и был несколько озадачен. В этом грязном, потрёпанном конверте лежало письмо, написанное корявым почерком. Писал его явно кто-то не очень грамотный, ведь ошибки были просто-таки детскими, и с множеством исправлений. «Владя! Очень рады писать тебе это письмо! Надеюсь, что оно дойдёт до тебя. У нас всё хорошо. Папа тоже ушёл на фронт, но мы надеемся, что вернётся он в добром здравии. Теперь я главный в семье, и забочусь о наших сёстрах и маме. Она говорит, что я вырасту такой-же умный как ты! Но, я очень боюсь, что все те ужасы, о которых ты писал, дойдут и до нас. Стыдно признаться, но я плачу по ночам, ведь боюсь, что придут немцы и будут всех убивать. И меня успокаивает только то, что нас защищаешь ты. Поскорее заканчивайте войну, и возвращайтесь домой. Твой брат, Аполинарий.» И снизу приписка, уже другим почерком: «С любовью от всей нашей семьи. Твои мама и сёстры.» Пока Гаврила читал это письмо, стараясь разобрать детский почерк, Грабовский уже отвёл свою машину вглубь окопов. И юноша понимал, для чего он дал ему письмо, которое до этого носил при себе. Ведь у него тоже были близкие. Матушка и батюшка, трудящиеся в Петрограде, и которые, наверняка, также переживают за своего сына. Только вот он им не пишет. А ведь они наверняка тоже боятся, что война придёт и к ним! Наверняка, они каждый раз, засыпая, плачут, боясь за него, и за своё будущее… Это событие очень сильно отложилось в сознании Гаврилы Полякова, и очень многому его научило. И именно благодаря ему он пройдёт эту злосчастную войну до конца. Конечно, спустя лишь пару недель, всех участников этих событий разбросает по свету. Их ротный, к сожалению, погибнет при осаде немецкой крепости. Владислава отправят воевать с Османской Империей и захватывать горную крепость Эрзурум, далеко на юг. Сам же Поляков станет членом экспедиционного корпуса и будет воевать на французском фронте до самого конца войны, где и освоит для себя управления лоханкой. Но, это не значит, что они не встретятся вновь. Спустя много лет, перед началом ещё одной кровопролитной войны, Владислав Грабовский и Гаврила Поляков увидятся вновь. Но, уже как враги. Эта же война была шоком для всей Европы, и всего мира. Она, закончившись, успела стереть с карты четыре огромные империи, среди которых были и Российская и Германская. Однако, в будущем останутся наследники этих империй. Гордый, непоколебимый и суровый Советский Союз, и Безжалостная, жестокая Нацистская Германия. Именно последняя, мстя за позор Первой Мировой, развяжет войну со всем миром, и с Союзом в том числе. Но, перед этим, две кровавые империи попытаются разорвать одну маленькую, но очень гордую страну, которую Владислав считал родиной, и будет защищать от того, кого считал своим боевым товарищем, который, тем не менее, встанет под ало-красные знамёна. Но, это уже совсем другая история.