До обрыва

Чем больше я скрываю чувства, тем вырываются они сильней.

Шекспир, «Буря»

      Облетающие черёмушные дни они провели то в библиотеке, пахнущей переплётным клеем, горьким миндалём и составом от насекомых, то на прохладном дощатом полу рядом с кроватью. Сергей читал везде, запоем. С книгами он обращался бережно до крайности: подушечками гладил подстёршиеся шершавые буквы, страниц не загибал, перемещал закладку — чёрно-белого сурового Маяковского, палец не слюнявил, а лишь слегка прикладывал его к покрасневшим от жары губам. Олег смотрел на это изо дня в день и каждый раз не выдерживал где-то после второго часа, срывался, уходил курить или дышать. Или и то, и другое; жаркий июньский воздух — для мозгов, а ледяная вода из-под крана, постоянно льющаяся на щербатый кафель, — для тела. Из кармана джинс после этого «душа» неизменно извлекалась потрёпанная, под корешки старых Серёжиных книг, пачка Kent. Разумовский бормотал на полусонном-зубрёжном, что тот должен бросить: что-то про рак горла и «дыхалку ни к чёрту». Первое время, когда терпение ещё оставалось, ограничивался сентенциями («Тебе ведь там, в армии, много бегать потребуется… да?»). Настаивал, повторял занудно и по-взрослому. В такие минуты в нём проявлялось недюжинное природное упрямство: казалось, от того, спасёт ли он лёгкие Волкова, зависит и его успех на вступительных. Они давно определились. До выпускного, если не раньше. Выстроили, как из спичек, картину будущего и, вопреки устоявшейся привычке, по отдельности. Сергей тянулся к звёздам. Волков готов был подсадить его, предоставить свои плечи, но сам предпочитал твёрдо стоять на земле.       «Ты бы запросто поступил, Олеж. Ты ведь умный», — устало твердил ему Разумовский. Если он называет кого-то умным, а не идиотом, это дорогого стоило. Серёжа сыпал комплиментами необычайно щедро в то лето, и у Волкова закралась мысль, что его пытаются уломать изменить решение. Глупое подозрение: Сергей никогда не принуждал — особенно его. Но предлагал, просил, намекал. Прямолинейный по натуре Олег долго привыкал к этим экивокам и ухищрениям. К семнадцати освоился.       С курением друга в те памятные первые летние месяцы Разумовский проявил изобретательность: начал покупать сто грамм ирисок на развес, чтобы заменить большее зло на меньше. Он поднимался на третий этаж, пряча сладость за спиной от прожорливых прыщавых соседей, заходил без стука к ним с Волковым и плюхал кулёк на кухонный стол, перед его носом.       — Займи свой рот чем-то менее вредным.       — Есть несколько идей. — Олег спрятал шальную ухмылку и, точно не замечая чужого шумного сглатывания слюны и чуть-чуть тронутых румянцем скул, отпил обжигающий чай из толстобокой кружки. А потом поморщился, раздул щеки. Недоуменно поглядел на дно. — Что там?.. Какой-то… могильный привкус.       — Ну как скажешь. — Сергей придвинул пакет конфет. — Хоть попытайся. Не хуже же… Ради меня.       Монотонное сладкое посасывание не заменило ему сигарет, не вытеснило старую привычку, но стало новой. Вдалеке от Санкт-Петербурга, засыпая под мёртвую тишину проспиртованного военного госпиталя, Олежа безуспешно вспоминал название тех приторных ирисок («Коровка» или «Ключик»?). Скучал по ним. И скучал по тем денькам, когда ему всё-таки удавалось вытащить Разумовского на улицу. Для такого «прорыва» чужой книжной баррикады, требовался особый, тонкий подход.       — Да… Волче, не дури! — Серёжа, лишь на секунду потерявший бдительность, теперь обиженным третьеклассником прыгал вокруг друга, умело перекладывающего из руки в руку учебник по истории искусств; в баскетбол он играл отлично, в отличие от Разумовского, который даже в вышибалах вылетал одним из первых. В таких случаях Олег нёс какую-то успокаивающую ахинею про интеллектуальную силу, а Сергей привычно закатывал глаза. — Волков, я серьёзно, отдай!       — Отдам. — Олег помахал книгой и тут же пресёк новую попытку вырвать её. Осуждающе поцокал языком. — Но-но, сказал же: отдам! Квид про кво, Серый. Когда выйдешь прогуляться. У тебя скоро лицо станет блевотного цвета.       Разумовский согласился на удивление быстро. Когда они вышли на улицу, он достал из-под толстовки втихаря украденный учебник. Волков издал обречённый стон, но энтузиазма для спора не нашёл. Они легли на колючую, высушенную беспощадным солнцем траву: Олег — на спину, подложив ладони под короткостриженные волосы; Серёжа — на живот, опершись на перламутровые от бледности и немного шершавые локти и раскрыв перед собой очередную главу, отмеченную пиками римских цифр. Рваная вата облаков вяло плыла в вышине, как по поверхности студёного ручья. Ветер почти не дул, но когда всё же поднимался на пару мгновений, кроме поседевших шапочек одуванчиков, он осторожно шевелил, пропускал сквозь прозрачные пальцы шёлковые пряди. Волков рассматривал его: трепет длинных, как перья, ресниц или смешно наморщенный нос, или бессловесный шёпот, осевший на губах. И кто поверит, что это не заговор или заклинание? Точно не Олег. Кто угодно, кроме Олега. Ведьмы же рыжие. Если бы он ляпнул это вслух, его бы принялись безжалостно душить — обхватили бы этими пальцами художника и неумело сдавили бы горло, пока они оба не захохотали бы в голос от абсурдности и нервов; Серёжа ненавидел, когда в разговорах касались его внешности. В четырнадцать он даже пытался что-то предпринять, перекраситься, но, как и любые подростковые эксперименты, этот не слишком удался. Он тогда больше походил на обгоревшую спичку. Волков неиствовал, поток его снисходительных, с нотками ломающейся иронии, комментариев не иссякал. Сергея это доводило: «Не угомонился ещё?! Не?» Ну ведь не признаваться же Олегу, что чужая ярость его заводила.       Волков щурился на друга через колышущиеся редкие травинки: долго, жадно. Как Густав фон Ашенбах на Тадзио. Или как… Они оба любили литературу, но не в стенах классных комнат. Занятия отдавали нафталинной академичностью. Смелые суждения выслушивались вполуха, с сухим и безжизненным выражением. Сергей и Олег не тянули руку. Зачем? Им вынесли приговор: невежды. Вместо уроков в шестом классе они организовали «газонный кружок книгофилов-неудачников». Для двоих. Спорили. Читали и спорили. Изредка соглашались. В старших классах Олег прочитал «Мартина Идена» («Почему в твоих любимых книгах герой вечно либо сходит с ума, либо не доживает до конца, а-а, Серый?..»). И тогда Волкову поведали, что у него много сходств с Мартином. А сам Олег спросил, может ли он олицетворять Серёжу с Рэссом — фигурой невероятного обаяния в глазах первого — и получил согласие. Счастливое.       «Я должен повергнуться в прах перед ним…»*       — Я узнал про чай.       Разумовский заправил за ухо криво срезанный спереди локон, но он скользнул обратно. На лоб. Волков не дышал. Ему нельзя было так смотреть. Не к добру всё это. Почему-то всё, что тебе по-настоящему нравится — плохо. Вредные привычки потому и вредные. В армии от них отучают только для того, чтобы редкие партизанские затяжки чувствовались иначе. Полней. Блаженней.       — Олеж, ты уснул? — с усмешкой поинтересовался Сергей, не отрывая взгляд от параграфа.       — А-а?.. Нет-нет.       — Про чай, говорю, узнал. Почему он так пахнет м-могилой… или чем ты там говорил? Ты его неправильно завариваешь: надо не кипятком, а под восемьдесят градусов. Тогда он раскрывается. Каждый листочек. Китайская технология.       «Какой же ты умный, зараза…» — посетовал про себя Волков. Перекатился вбок, чуть приподнялся и слух спросил:       — И что? Мне в чайник термометр засунуть?       — Зачем? Можно просто дать ему немного остыть.       — Просто остыть?       — Ага. Я знаю, ты привык хлестать кипяток, но это же тех-но-ло…       — И чем он будет пахнуть?       — Мёдом. Сладко так. Попробуй как-нибудь. — Разумовский повернулся и чуть наклонил голову. Глаза его будто в налипшей лазурной пыли.       Что-то внутри Олега оборвалось. Лопнуло. И быстро-быстро пролистало желтоватые страницы их с Серёжей совместного прошлого. Впоследствии он такой ясности больше не испытывал. Когда исчезает всё, что ни есть вокруг, и остаётся только безвременье в чужих зрачках. Болезненный восторг. Помешательство.       Волков потянулся вперёд, тысячу раз проклиная себя. Большой и указательный палец сжали чужой подбородок — и он то ли поцеловал, то ли смял приоткрытые в изумлении губы, успевшие выдохнуть только слабое: «О-ол…» Вышло неуклюже. До досады. Потому что в мыслях всё всегда стройно и идеально, а на деле это похоже на какую-то извращённую пытку для одного. И уже охота загасить дурную вспышку: прекратить позорное, почти кощунственное для них баловство. Но потом… потом тёплый рот Сергея будто размяк, податливо приоткрылся, а перепачканная в зелени, с такими же зелёными ногтями ладонь трепетно прижалась к недельной щетине — и Олег потерял голову, а вместе с ней и контроль. Он готов прожить все отведённые ему годы в этом; ничего более родного, ничего более трогательного в его жизни не случалось. И не случится. Он знал. Такие вещи приходят как-то вдруг, не стучась, и ты обретаешь мудрость, о которой не смел и мечтать. Кому это нужно? Для чего всё это?       Их языки щекотно соприкоснулись, и они оба вздрогнули. Сергей заметней. Он продолжал кое-как отвечать на поцелуй — смазано, исступлённо, влажно, словно это было для него впервые. Он хотел изучать и подчинять не меньше, но всё же соскоблил остатки рассудочности и упёрся рукой в грудь Олега. Борясь с порывом друга, настойчиво, между поцелуями, в которые его вновь и вновь затягивали, он шептал:       — Олеж… подожди… Олеж… — Сердце стучало. — Ол… Вдруг кто-нибудь увидит!.. Псих… идиот…       — Ругайся-ругайся, — закивал Олег серьёзно, утыкаясь носом в шею и вдыхая. Глубоко. Свободно.       — Нет… ну… серьёзно. Мы же не…       Слово так и не вылетело, но даже непроизнесённое — оно обрушилась на них; за тактичность Сергея можно было лишь благодарить. Разумовский сделал над собой небывалое усилие и резко поднялся на ноги. Отряхнулся. У него горели щеки, глазам не хватало места на испуганном лице. Он казался беспомощным и в то же время готовым совершить что-то до скрежета зубов здравое. Умный семнадцатилетний мальчик.       Сергей побрёл прочь. Олег схватил забытый учебник и проворно вскочил. Догнал и впихнул ему его под локоть.       — Попробовал.       Извиняться не хотелось. Ему ли не знать, что святость обошла стороной их обоих. Падение тоже бывает благостным.

* * *

      Когда Сергею Разумовскому приходилось отдыхать, он впадает в бессильное отчаянье. Ему снились кошмары. Так часто, что проще и вовсе не спать. Стоило смежить веки, как его заполняла давящая чёрная пустота: она забивалась колючим пухом в трахею, хуже лихорадки. От демонов не излечишься. Там, в больных и тревожных снах, дым вымазал золой пепелища крапчатые детские щеки. Ветер Финского залива слизывал с них влажную соль после горячих, но отчаянных, злых рыданий. И лучшее, что они могли дать, кроме насморка — чувство, которое если и описывать, то словами «это всё». Что хуже уже точно не станет. Просто потому, что некуда.       Слёз не осталось. Ничего не осталось: даже страха, что его кровь и «не его» разного оттенка. Свобода пахла запёкшейся и промазанной морским йодом ссадиной на лбу и грязной свалявшейся шерстью. Она превращала слёзы в колики от смеха: юного, но уже с полутонами скулящего безумия. Она подкралась тихо-тихо, как подкрадывается ободранный верный пёс, спасённый от казни человека, хозяина — того, кого он любил больше всего на этом прокля́том свете. Раскрошившийся рот больше не дрожал. И было очень хорошо. И одиноко, хотя густые басы пожарных ещё не стихли.       «Ты не знаешь, что здесь произошло?»       Пустота и отрешённое мотание головой. Поджатые пальцы: и на руках, и на ногах. Он никому ничего не должен. Первая и единственная заповедь.       Волны с шипением разбивались об острозубый берег. Толстая ватная курта цвета хаки с ярко-жёлтыми полосами легла на узкие плечи и разом заставила позабыть о вольнолюбивых мыслях; казалось, она весила тонну. Он не мог пошевелиться. Вздохнуть — и то была задачка не из лёгких. Забота тоже иногда так давит. Сергей не знал наверняка, но догадывался, а ведь о ней так мечтали все его сверстники. Альбатрос, парящий в небе — пусть до него никому нет дела — куда счастливей. Важна не весомость (Серёжа всё ещё иногда, по незнанию, путал значение слов и употреблял их не к месту), а размах.       «Кто-нибудь ещё видел?»       Серёжа заметил его не сразу. Он стоял, держа в руке камень. У Разумовского заболели гланды. Наверное, от холода. Дикие звери-мягколапы ступают бесшумно, а этот был самый что ни на есть дикий, как горькая полынь или рябина; как сиротливый волчонок. Такие бросаются на птиц и никогда-никогда не промахиваются. Он уставился на него на него флегматично, не таясь, с лёгким прищуром, отчего глаза, совершенно чёрные, уменьшились до прорезей в маске. Серёжа подумал, что сейчас камень полетит в него. Приготовился. Он не стал бы уклоняться. Олег Волков бросил камень в воду и, как ни в чём не бывало, засунул руки в карманы; полный рот сжат, густые, красивые (самые красивые на всём лице) брови нахмурены. Почти на голову Олежа возвышался над Серёжей и внешне один в один повторял образ подростка со снимков сороковых: во-первых, потому что и правда был каким-то монохромным, а во-вторых — за формирующейся, нескладной детской фигурой прятался кто-то суровый, не по годам сильный.       В интернате они никогда не общались, но и без того, пожалуй, интуитивно понимали, что не поладят. Не дрались. Олег бы запросто заломил чужую, чуть ли не просвечивающую от тонкости, кисть. Сергей любил рисовать — карандашами, мелками, пальцами, гуашью — и дорожил руками.       «Бабское увлечение!»       Не отрываясь от штриховки тетрадного листа, он показывал комментаторам средний палец. В тот момент ему было плевать на расплату. Губы так часто разбивали о туалетную мокрую плитку, что оставалось лишь шутить: они скоро распухнут на всё лицо. На подбородке остался шрам, как белая галочка.       Волков до сих пор его не трогал, но всегда держался поблизости. Подстрекатель? Сочувствующий? Неизвестно, что из этого хуже. Его костяшки всегда были сбиты. Сергей видел их бархатную красноту. Рисовал. Ненавидел и рисовал, ожидая, когда они наконец-то оставят синяк на его теле. Лучше уж сразу отмучиться. И чего он тянет? Чего выжидает? Лишь много позже Разумовский стал невольным свидетелем того, что Волков, с растрёпанной чёлкой, из-под которой грозно мерцал невозмутимый и холодный взгляд, прижал задыхающегося одногодку (в прошлом — одного из обидчиков Серёжи) к стене затылком. И наносил удары. Как умел, невпопад. Всё с тем же ужасающим спокойствием. Сергей не страдал от узости мышления, напротив: он самостоятельно дошёл до многих вещей, туманных для других детей. И он уж точно не обманулся в предположении, когда Олег повернулся к нему с выражением… виноватым. Ожидающим чего-то. Упрёка. Серёже ужасно захотелось кричать. Биться в истерике, чтобы на него больше так не смотрели никогда, потому что после такого взгляда ты либо находишь то, что некоторые ищут до старости, либо окончательно слетаешь с катушек. А вкрадчивый голос в голове пел про одного придушенного волчонка.       Сергей приходил в себя посреди тёмной духоты и неизменно видел Олега; жутковато было встречать его и там, и там. Он сидел на краю смятой постели, прямо на клетчатом пледа, лишним при двадцати шести градусах для нормального человека, но необходимым для Сергея. Он любил зарываться в него ступнями: это вязалось у него с защищённостью. Волков спал чутко и считал за долг помочь проснуться тому, кто этого желал. Разумовский послушно оторвал голову от подушки, позволяя её взбить. Смех и всхлипы терзали его грудную клетку, и она содрогалась, как сломанный часовой механизм.       — Дыши.       — Д-дышу…       — Мало дышишь. Глубже.       — Рядом с-с… тобой не получится.       Волков приподнял брови и, кажется (из-за темноты всё сплелось обманчивыми сиреневыми тенями), улыбнулся.       — Ну хоть шутишь. Значит, всё не так хреново.       Это была та пленительная улыбка долговязого мальчишки, от которой в груди у Сергея высекались белые искры и на губах вспыхивало жаркое, пьянящее касание; отныне они хранили его, как вечно тёмное пятно обожжённой кожи после удачного спасения из горящего дома. Наверное, по Сергею тосковали в лечебнице, ведь он самозабвенно погрузился в страдания от чувств, которые не могли привести ни к чему хорошему и сулили лишь тоску расставания да, в лучшем случае, стопку обрывистых писем с фронта. Но коварное бормотание в голове затихало, когда Олег сидел так близко. И Сергею чертовски хотелось жить в такие моменты. Узнать, какого это: когда на место страха заступает томительная нега. Разумовский заранее знал, что близость Олега его не смущала. В прошлом они часто спали вместе. Просто спали, плечом к плечу. Взрослый мир выдумал для них стыд и это «а что кто подумает?».       Сейчас Сергей с удовольствием бы пододвинулся и дал Олегу лечь.       — Давно сидишь?       — Нет. — Олег пожал плечами.       — Уйдёшь?       — Если скажешь — уйду.       Серёжа сбросил тонкую простынку и сел на кровати. Кое-как поджал под себя ноги. Между ним и Олегом теперь и ладонь не пролезла бы. Как в детстве. Волков таращился перед собой и напряжённо думал. В беседу вступать не спешил. Сергею оставалось лишь терпеливо изучать его чуть искривлённый профиль.       Через приоткрытую фрамугу деревянного окна до их вселенной доносились приглушённый шум полуночных машин и собачьи жалобы. Луна отливала копеечной медью. Где-то Разумовский читал, что оранжевый — цвет сумасшествия. До чего точное соответствие.       Сергей вспомнил, что прошла половина лета. У них полтора месяца на то, чтобы смириться с расстоянием, с разными дорогами, с… Смириться? Не-ет, Сергей не настолько лицемерен: он бы не сумел — притворился бы ради друга, конечно, но не более. Хотя актёр из него никудышный, а чутьё Волкова на фальшь никогда не давало сбоя. Несуеверный и нерелигиозный Сергей верил в судьбу (смешно и по-женски сентиментально): разлучать их было фатальной ошибкой.       Но вместе они бы задохнулись от недомолвок. Значит, нужно остудить головы. Побыть порознь. Разобраться. «Надо, надо, надо». Град из предписаний. Хорошо. Верно. Правильно. Такие ничтожные слова.       — Олеж, я…       Взгляд Волкова наконец-то обратился к нему. Острый, полный снисходительной нежности.       — Знаю.       — Просто я ещё…       — И это тоже. — Его рука накрыла лежащий на пледе ладонь. Сергей не удивился; переплёл свои и чужие пальцы. Волков огладил запястье Разумовского так, словно прощупывал пульс. Нашёл. — Есть хочешь?       — В два часа ночи?.. — Разумовский фыркнул. — О-очень хочу.       Он вспоминал эту ночь и через год после того известия. Ему по-прежнему не давали покоя дурные сны. Но разбудить уже было некому.

* * *

      Волков ждал возле канала, перегнувшись через грубый каменный парапет. Смотрел, как по мутной после вчерашних дождей воде плыли сухие листья. Воздух наполнял его лёгкие застоявшимся росистым паром, в котором угадывалась ушедшая гроза. Он был слегка раздёрганным этим утром (не было ещё и девяти) и в его кармане по такому поводу скопилось много фантиков от ирисок. Пакет из «Бристоля» стоял зажатый между его ботинок. Синицы возобновили хриплую, но радостную трель. Солнце проглядывало из-за марлевой пелены.       Ожидание длилось меньше часа, но Олег едва сдерживался, чтобы не начать пить в одиночестве. Нет хуже переживаний, чем те, которые передаются от друзей. В особенности, если ты ничего не можешь сделать. То есть рискнуть-то Волков мог: ворваться в институт, наорать на комиссию, обозвать их садистами и выдернуть из загребущих профессорских лап Серёжу. Пожалуйста, раз плюнуть. Вот только Разумовский бы вряд ли оценил эту инициативу.       — Топиться лучше на другом берегу.       Олег, борясь с широкой улыбкой, повернулся. Только у Сергея хватало ума на черноватые фарсы. Он топтался рядом: в недоглаженной и выправленной льняной рубашке под цвет глаз, без галстука («Да ну нафиг! Он меня душит, Олеж!»), красивый, всё ещё борющийся с конвульсивной дрожью во всём теле, но восторженный и окрылённый, словно хулиган-подросток. Его тревоги ненадолго утихли. А вместе с этим отпустило и Олега.       — Ну надо же, без пяти минут студент явился.       — Рано ещё. Меня могут и не взя…       — Возьмут.       — Ну, в третьем во…       — Так врезать сейчас тебе хочется. — Волков оттолкнулся от парапета и с хрустом распрямил спину. — Предлагаю отметить. — Он тряхнул поднятым с земли пакетом.       — Раскошелился, чтобы успокоить свою истеричку? — Сергей смотрел на друга с неприкрытым лукавством. — Почему бы нет? Устроим пикник.       — Пик… ник?       — Ага.       Не успел Олег задать уточняющий вопрос, как рука Разумовского легла на камень, и он перемахнул через перила. Чуть пригнувшись, прошёл по узкому уступу. Памятуя о фантастической неуклюжести Сергея, Волков следил за ним с беспокойным недоумением. В конце концов, Разумовский соскочил на зелёный пригорок у самой воды и оглянулся.       — Ну?       — Там вообще-то лестница была.       — У меня сейчас мозги набекрень. Не выёживайся. Спускайся!       Пока Олег перелазил на ту сторону, Серёжа, спрятавшись в тени от моста, зачерпнул воду и плеснул в лицо. Прилипшие волосы сделались красными; они лезли в рот и мешали умываться, но Разумовского, похоже, это не заботило. Когда он обернулся к Волкову, последний, достав уже бутылку из пакета, поймал его выражение и подумал: ведь так выглядит счастье. Нелепое молодое счастье.       — Кьянти? Ого, — с сомнением изрёк Сергей, подворачивая влажные рукава. — Олег, а вы знаете, что в восьми случаях из десяти по выбору вина можно прочитать характер?       — Да что вы говорите! — вторя ему, протяжно восхитился Волков. — И что же мой выбор говорит обо мне?       Разумовский медленно перетёк в позу чопорного мыслителя, собирающегося поучать неотёсанного отрока: сложил руки на груди, чуть скривил рот и уставился куда-то в пустоту. Не иначе, насмотрелся, как это делается на вступительных экзаменах.       — Ну, если тебе так уж интересно. Пожалуйста. О тонкой душевной организации, о страсти к интеллектуальным беседам, о неутомимости и совершенно безбашенной сексуальности, о силе воли или…       — На безбашенной сексуальности мог бы и остановиться…       — Или!.. — повторил Разумовский строго. — Не перебивай, несмышлёный! Или…       Он подошёл ближе. Пафос достиг высшей точки. Теперь его и Олега разделяла пара шагов, а может быть, и того меньше. Волков смотрел в это беспечное и в кое-то веки игривое лицо, смотрел на капли, осевшие поверх ресниц и бровях, и его вновь заполняло знакомое предчувствие, что он скоро сорвётся. Сергей преодолел и без того ничтожное расстояние…       А потом у него вырвали бутылку.       — Ха!       Сергей отскочил назад, спрятав ладони за спину.       — Напомни, тебе пять или шесть?       Волков потянулся к Сергею, но тот увернулся; он явно увлёкся этой забавой.       — Да! Я с начала июня мечтал так сделать! Это тебе месть за все вырванные учебники!.. Уйди!       Олег обхватил друга поперёк туловища, стараясь вернуть бутылку. Сергей легко дёрнулся в кольце его рук.       — Мстишь за книги? — выдохнул Олег. — Как благородно!       Кураж передался и ему. Разумовский пихался, перекладывал бутылку из ладони в ладонь.       — Ну хоро-ош, вояка!.. Эй! Смирись с поражением!       Когда Олег прижал к себе Сергея со спины, тот отчаянно тряхнул головой, отчего его мокрые волосы хлестнули Волкова по щеке; вдобавок ему как-то сумели поставить подножку, а на траве сохранить равновесие было тяжелей. Да он и не рвался. Падение обещало стать лучшим в его жизни.       Как только они свалились (при этом Олег успел извернуться таким образом, чтобы Сергей упал на него, а не наоборот), короткая потасовка — ни чета разборкам с бывшими одноклассниками — прекратилась. Бутылку, пережившую, к счастью, столкновение без последствий, всё так же держал Разумовский, но, судя по его взгляду, он об этом успел забыть. Он навис над Олегом на одной вытянутой руке, едва заметно трясущейся от напряжения.       «Почему Мартин выбрал не Рэсса? Из-за близости смерти? Какой осёл…»       — Доволен? — примирительно осведомился Волков, любуясь чужим замешательством.       Разумовский кивнул.       — Мгм. Очень.       Он неожиданно помрачнел: выцвел до оттенка надгробного камня, с которого, при желание, с него можно было считать эпитафию. Что-то преждевременное, тоскливое, негодующие разлилось в его глазах, и он со вздохом прижался холодным лбом ко лбу Олега. Медленно спустился на локти.       — Олеж-ж…       В произнесённом имени теплилось столько надежды, столько безотчётного и шелковистого желания, что Волков не удержался и ласкового укорил:       — Ну как же твоё любимое «мы же не…»?       — Помолчи-и… — оборвал его Разумовский, приложив палец к его губам. — Пожалуйста. Олеж, ты должен вернуться. Должен. Это даже не обсуждается. Ты должен вернуться из этой своей дурацкой армии. С этой тупой войны. Что вообще такое эта война? Это… что-то такое голое и костлявое, с прожорливыми глазищами?       — Ага, вроде Голлума. В точку.       — Я бы ни за что не променял тебя на Голлума!..       — Вернусь, Серый. Не переживай. Никуда не денусь. И, — он чуть оторвал затылок от земли, — тебе бы слезть с меня. Если, конечно, ты не собираешься…       Вино приятно горчило осенним пряным букетом и закончилось, как один нежданный поцелуй, растянутый на бесконечность. Они были квиты. Олег сохранил тот дурманящий образ: летний день, схлынувшее воодушевление, покрасневшая кожа. Отучаться от чего-то всегда сложней, чем привыкать.