Here comes the sun

Это стрёмно и отчаянно. Букет белых роз с прозеленью эвкалипта у него на коленях делает всё нелепым, глупым, очевидным. Между ним и рулём цветы в хрусткой бумаге, на каждое движение шорох, ему не дают забыть, какой он безнадёжный придурок. Сразу помчался — как только, так сразу. Сторговавшись с совестью, взял отгул — он был в ударе и взял неделю — и букет, и вот он здесь, в среду, часы на приборной панели меняют минуты — без трёх семь, четверть восьмого, десять. Солнце острое, холодное, неживое — гипсовый слепок, его как мяч подкинули вверх. К полудню оно добреет, наседает вялым жаром на его чёрное пальто. Нина Симон в старом задрипанном кассетнике в сотый раз поёт — «это была долгая, холодная, одинокая зима… как будто это длилось годы… вот и солнце, и я говорю: «всё хорошо»». Он записал песню с винила на кассету. Для Ли Донсика. Одна песня, она будет вечно зациклено крутиться на проигрывателе и заебёт мёртвого. Вечно — не вечно, потом, естественно, сядут батарейки, но Джувон — он умеет заёбывать — и это предусмотрел, купил их целую коробку, размером с ту, в которую поместится циркулярная пила. И всё же чувство, что он опаздывает никуда не девается. Он думал, что оно ослабнет в дороге, что он разъедется со своими психами на каком-нибудь провинциальном перекрёстке. Напрасно. Он привозит их с собой, и его прикладывает жёстче, чем до того, в сеульской квартире на тренажёре, на котором он обычно добегает до монгольской границы в попытке убежать от себя. Где он был год назад, полгода, в первую декаду марта? Почему не подумал о тюремной валюте — сигареты, рамен, оставив Ли Донсика разбираться самому. Их всех, в общем-то. Джихву, её брата, офицеров из участка Манян, Джэи. Работа? Сюрприз, инспектор Хан, у всех работа! Ему нашлось место за столом в мясной лавке, в контактах в мобильных, а он откупится… этим дешёвым «мыльным» приёмом? Да, так и есть. Они ему о нём, а он ни о чём. Он возьмёт всё, что ему дадут, даже если и ноль, даже если и в морду. Хан Джувон, осматривая пыльную улицу, скатывающуюся в канавы, прикидывает, что есть ещё время забить холодильник Донсика едой. Сделать хоть что-то, что не похоже на такой же по силе внезапности, как инфаркт, приступ романтизма. Не сидеть истуканом, проглотившим железный прут, боясь измять цветы. До зуда в руках хочется умыться. Найти поливочный шланг во дворе жилого дома — не покинутого, как дом Ли Донсика — и окатить себя водой. Снизить накал загонов в тупой голове. Нина Симон в наушниках успокаивает: «прелестный малыш… всё хорошо, всё хорошо». И как тут не поверить?.. Стук по стеклу глухой, дробный, не назойливый, костяшку пальца не отбивают в попытке достучаться. Захочет — выйдет. Его подождут. Человек за стеклом не двигается, если и двигается, то не с намерением уйти. У Хан Джувона немеют руки, они вдруг становятся такими же бесполезными, как букет — прокорм для скотины и только. Плохо дело: тело ему отказывает, и это пиздец, разве Донсик заслужил это пренебрежение. А это точно он. Боковым зрением выхватывает часть куртки, футболку под ней, джинсы. Донсик потягивается, от этого видно полосу ремня в шлёвках, мельком голый участок кожи. Вот бы языком пройтись вдоль… чёрт. Господи, он не о том думает. Выйди, идиот. Не оскорбляй его. Ты заинтересован в нём больше. Джувон, кое-как разобравшись с руками,  отталкивает от себя дверь, пока сердце, сырой чувствующий кусок мяса, стучит в горле где-то над кадыком, и, расправляя одежду, выходит из машины. Ли Донсик отходит спиной на три шага назад. — Не меня ждёшь? — улыбка уже расползлась по его лицу. Он с ней так и стоял? Запоздало приходит мысль — он что, рад ему? Самомнения у Джувона столько же, сколько и невроза. Поопустись, парень. В ухе наушник голосом Нины Симон сообщает: «улыбки возвращаются на лица, прелестный малыш, кажется, их не было годы». Он сдёргивает наушник за провод. — Т-тебя, — ну позаикайся ещё. — Это мне, инспектор Хан? — быстрый прищуренный взгляд на розы в распустившейся, словно болотная лилия бумаге, и обратно на лицо Джувона. Оно интереснее. Дёргаются и бровь, и щека, и уголок губы. Херов цирк — на арене те же. Он, забывая кивнуть, мол, да, я инициативный дурак, всегда и везде, бестолково глазеет на Донсика, ищет в нём изменения. Их нет, и года нет, и жизни без него тоже нет — простая истина, а значит он опять у монгольской границы и хорошо бы зайти в дом, иначе не сдержится и своими прихотями ухудшит положение Донсика на районе. — Слишком, да? — он отдаёт ему цветы и плеер со свисающими почти до земли наушниками. Джувон и Донсик нарочно соприкасаются с руками, и где-то наверняка искрит трансформаторная будка. У Джувона сердце всё никак не вернется на место. Засело в горле и мешает говорить. Ещё и руки эти тёплые. Сумасшествие. — Там песня, записал для тебя, — голос срывается, хрипит, — не в смысле я спел, а певица. — Ничего не слишком. Красивые. Не такие красивые, как инспектор Хан, но… у меня найдётся для них ваза, — Ли Донсик так естественно это говорит, что у Джувона подгибаются коленки. Ему бы сесть. Донсик чувствует его потребность, машинально подаёт руку, но вспоминает, что они на улице и, вернув её на цветы, к отрезку ленты, крепче сжимает стебли. — Пойдём в дом. Он послушно идёт за ним. Солнце за ними. У калитки Донсик надевает наушники и, ловко управившись с кнопками на плеере, перематывает песню на начало. В саду подпевает с акцентом — «итс ол райт», на ступеньках дома — «сан, сан, сан», за закрытой дверью, к которой прижимает Джувона, шепчет ему в губы — «литтл дарлинг». Джувон, разводя языком губы Ли Донсика, углубляя поцелуй, проглатывает это «литтл дарлинг». Это его. Это ему спели. Ли Донсик его. В отдалении звучит: «вот и солнце, вот и солнце, и я говорю: «всё хорошо»».