Наречённые

Белые лепестки нежны и хрупки, ажурны ниточки прожилок. Они невинны, они совершенны. Изгибы повторяют форму губ, дарящих поцелуй, шепчущих признание: искреннее и потаенное. Бутоны источают пьянящую сладость — пахнет первой любовью. Она любит смотреть на них, ласкать взглядом нежность цвета, бархатность листьев; запоминать, впитывать непорочность и красоту. Ей большего не остается. Он приходит каждый день. Она слышит шелест перьев, тихий и будто робкий. Чувствует дрожь воздуха, как рябь утреннего тумана на рассвете. Он не приближается, она не приглашает. Делает вид, что не замечает его верную тень, замирающую в углу, тихо следующую по коридорам, скрывающуюся в тени сада. Он смотрит, наблюдает как она воркует над цветами, будто трепетная мать над младенцем. Зачем ты приходишь к ней? Проходит месяц, летят года, проносятся столетия. Небеса не знают скоротечности бытия. Как прежде прекрасен полог облаков, как прежде отвратительны чертоги ада. «Время лечит»: говорили на земле глупые люди. Халтурно и грубо, зашивая рваную рану, оставляя ноющий шрам. Жизнь на небе вечна. И из года в год она принимает эту боль как благодать и искупление. Слова его грубые, взгляд злой и колкий, но руки, касающиеся ее, нежны и аккуратны. Сердце срывается, горло сводит, а душа расцветает. На кончиках пальцев дрожь. — Сделай выбор. Поцелуй как мякоть лепестка, сводящая с ума нежность и горечь. У нее есть выбор. Он у каждого должен быть. И он понимает, но раз за разом приходит во сне, шепчет что-то через нежное ушко ранимой душе. Зачем ты поступил так коварно? Она верно исполняет свой долг. Как тогда, много веков назад, как и сейчас. Взгляды на ней — холодны и подобострастны. Ведь ты рядом, все знают. Бессмертным нет дела до вопросов чести, когда это касается власти. Ее никто не осуждает. Никто почти не помнит. Никто, кроме ангела. Ангела, что расправляет запятнанные крылья, изуродованные, разорванные прекрасные крылья; дышащего смрадом отчаяния и вины, воющего презрением и болью. Ангела, которого она видит в зеркале. Он рядом, обнимает ее по ночам, слизывая слезы. Приходит в памяти образами, потерявшими от времени лица и запахи. Он — прекрасная женщина, с разорванным сердцем, что кормила ее грудью. Он — демон, помогающий делать первый взмах серыми крыльями. Он — та, что рассказывала про театр, тот, кто посвящал ей цветы, прорывающие асфальт где-то под огнями города. Он — тот, кто скалил зубы в жестокой улыбке и сиял алым взглядом, нежа ее образ в черством сердце. Ангел безжалостен к жалкой бессмертной душе. Душе, разорванной, тлеющей. И он приходит к ней, будто важнее взгляда на тонкий стан и блеска золота волос ничего нет. Он как напоминание, как вспарывающее горло лезвие. Он знает, боится, пряча жадный взгляд в тени райского сада прекрасного дворца, подаренного им. Дворца, где она скрылась от мира, помнящего ее падение. Ты искуситель, убийца. И ты Бог, за которым она будет следовать вечно. Зачем, зачем ты приходишь? Разве ты можешь что-то исправить? — Хватит следить за мной. У Верховного владыки нет более важных дел? Голос ее — весел и легок, струится, смеется над ним. Ей можно, можно все. Пальцы, будто играя мелодию, скользя по лепесткам. Он подмечает каждый взмах узкой ладони, слушает шепот белоснежных перьев. Белоснежных, как и пионы.Она разворачивается, ловя его взгляд. Улыбается, в глазах ее — зияющая пустота, он ничего не видит, не понимает, а неведенье — всего страшнее. А он открыт как бутон, и в глазах его — извечные восхищение и вина. Плавно подходит, руками скользит по крепким плечам, приобнимая. Заглядывает игриво в чернеющий омут взгляда. — Боишься, что наложу на себя руки? Тебе нет права коснуться, нет права ответить. Ты дьявол, подаривший ей окровавленные крылья. — Мы, наверное, выглядим так жалко… Тянется, целуя уголок губ. Его прошивают ядовитые нежность и тоска, напитанные ароматом пионов. Сжимает в объятиях, как слепой котенок тычется губами, отчаянно выпрашивая ласку. Совершенно не Темный владыка, так похоже на мужчину со взглядом ребенка. Она знает, что не отпустит, не позволит раствориться в пустоте. Потому что иначе не могло быть, потому что все было предрешено с основания веков, давно, так давно, что нельзя и представить.  — Я хочу видеть тебя рядом. Она должна была отказаться, должна была сделать так, как надо. Ей доверили, она отреклась. Отреклась ради изуродованных крыльев, ради вечного вкуса жалости к себе, ради него. Чтобы слышать его выверенную, плавную поступь по коридорам, эхо голоса под куполом своего дома; чтобы прятать взгляд, лелея в сердце запах его кожи и вкус губ; помнить усмешку, ночами видеть блеск огня в колких глазах. Что ты чувствовала, протягивая руку, касаясь грубой ладони? Нежность лепестка или мертвенный холод змеиной чешуи? Бедный ангел, но разве могла она пойти против судьбы? Это притяжение, эта сила, эта пустота без него — как же жестока жизнь, подарившая такую прекрасную клетку. Лучше бы она никогда не обретала крылья. Он не ответит. Ведь все, что скажет, — не утешит. Жалость не имеет смысла. Если повернуть время вспять, если вообразить, хотя бы на минуту — он бы сделал все также, повторил бы каждый шаг; оросил алыми слезами облака, воплем скорби огласил вечные небеса, потому что так было нужно, потому что так предрешено и она была бы рядом, потому что здесь — ее место, ее предназначение. И сердце его, и воля — ее крылья. Так начертано: и любовь, и предательство, и раскаяние. Из года в год, из века в век будут цвести бутоны, клубиться над горизонтом облака и реветь дьявольское пламя. И она навечно запомнит запах распустившихся пионов, притупляющий аромат крови, пропитавший сознание. Научится шаг за шагом, вдох за вдохом любить боль, делить на двоих. Все оставила, предала забвению, чтобы вечность парить вместе у кромки звездного неба, одними крыльями на двоих.