Отпусти меня пожалуйста.

Осознание происходящего и замысла Макса падает на плечи тоннами бетона. Ильин только стирает накатившие слезы рукой и хватает сухие руки своими, намертво сжимая. — Я тебя никуда не отпущу. — Ромашка, ну чего ты, все хорошо будет — голос Шустова звучит мягкой серенадой, даже когда говорит такую сухую ложь. Максим аккуратно обволакивает чужие обожженные щеки ладонями и с максимально возможной нежностью целует в лоб, прикрывая глаза. — Ты главное в чудо верь, ладно? Рома не хочет отпускать. Он знает, что не выдержит один на один с детьми в этом вертолёте, заплачет сразу, глядя на удивленные, пока ещё радостные и не понимающие глаза. Он крепче хватается за серую взмокшую футболку, утыкаясь в крепкое плечо. Они ведь такие молодые, вся жизнь впереди, столько слов ещё не сказано, столько совместных моментов ещё не пережито, столько счастливых улыбок ещё не просверкали, столько песен на гитаре ещё не спеты, почему же судьба так несправедлива к ним? — Макс... Не уходи... Пожалуйста... — Ну-ка, Ильин Эр Эр, соберись, ты разве не веришь в чудеса? — Шустов ласково cцеловывает слезы, хотя на душе тоже самое, прижимая ближе к себе. — Ребята, а вы верите в чудо? — слышится единогласный положительный ответ — а ещё одного к себе возьмёте? А то он не верит Темноволосый не отвечает, лишь поднимает взгляд и натыкаясь на чуткие глаза без капли беспокойства. — Ромуль, ну главное ж ты счастливым будешь, живой, вернёшься, с Катькой поженитесь В голову Ильина приходит, что он хотя бы напоследок должен рассказать, времени больше не будет. — Об этом... Макс, я тебя люблю, с Катей мы разошлись, хотя бы ради этого останься, пожалуйста... — он нервно сглатывает подступивший ком. — Я знаю, но я не могу, я тебя тоже очень люблю, Ром, ты самый чудесный человек, которого я только встречал, ты должен быть счастливым, родной, понимаешь? — Шустов снимает с него драгоценную шапку, и без того жарко, и заводит сбившуюся прядь за ухо, тихонько целуя в щеку. — А теперь все, кто верит в чудеса закрывают глаза и на счет три взлетаем! — Максим...Я. Очень. Тебя. Люблю. — слова выходят через раз — ты... самый невероятный, самый отважный, самый смелый... Он не даёт договорить, только немного наклоняется и оставляет первый и последний трепетный поцелуй — ты моё чудо, я верю в тебя, и ты, верь — он гладит чужие тонкие пальцы, держа руку в своей и отступает назад, улыбаясь до невозможного ярко и тепло. Вертолёт взлетает. Дети радостно кричат. Рома обессилено падает на колени, упираясь лбом в пол, в попытках услышать родное сердцебиение где-то ниже, на поле, в луже керосина. Он, на негнущихся ногах приподнимается, смотрит в иллюминатор и видит Шустова, он выглядит даже... спокойным? Макс машет детям, но посылает воздушный поцелуй, предназначавшийся исключительно для одного пассажира, молодого и темноволосого. На что тот только натягивает повыше очки и отпускается вниз, не в силах смотреть как его солнце сгорает заживо. Ильин обнимает максовскую куртку, последнее, что от него осталось, из груди вырывается обречённый крик, теперь он хотя бы не один плачет. Его жизнь оборвалась вместе с Шустовым, там, на лесной поляне, Рома никогда не сможет быть счастливым без него, попробует, ради самого Макса, заранее зная, что ничего не получится. Существование резко потеряло смысл, на душе осталась только ноющая пустота, а, ну и поцелуй с последней улыбкой, все. Ильин засыпает, надеясь никогда больше не просыпаться или проснуться в мягких объятьях кучерявого, который наверняка поцелует в нос и понять, что все было только лишь ночным кошмаром, обнять покрепче свой одуванчик, в очередной раз сказать тому, как он важен для Ромы и как он смертельно рад, что они встретились. Вот так и бывает, когда у тебя отбирают самое родное. Но они уже никогда не увидятся....