Колокол.

      Отдохнуть удалось только в самолете. Каких-то несчастных пару часов. Но, с другой стороны, хорошо, что ему позвонили сразу, как заметили неладное. Еще было время. Он на это очень надеялся.       Выходя из такси он увидел менеджера. Мужчина нервно курил, судя по всему, уже далеко не первую сигарету и с надеждой всматривался в проезжающие мимо такси. Он совершенно не заметил машину, что, остановившись, высадила своего пассажира. Этот пассажир поправил капюшон с тонкой полоской иероглифов по краю и, взяв свой чемодан за ручку, быстрым шагом направился к менеджеру. Прохожие не замечали его, даже если он проходил ровно перед ним, а он не обращал внимания на них. Уставший и недовольный, он старался держать себя в руках, но… — Что тут у вас? — без предисловий начал он, уже чувствуя черноту, разливающуюся из здания. — О боги, как ты меня напугал, — взвизгнул менеджер, роняя сигарету и хватаясь за сердце. — Ближе к делу, — недовольно бросил он, краем глаза замечая простенький плетеный ремешок на руке мужчины.       Ну, хоть у кого-то есть мозги… — Мы… Мы их со вчерашнего дня не видели. Они не выходят из общежития. Не отвечают на звонки. И мы никак не можем войти внутрь. Нас… Нас как будто… — Не пускает, — закончил за менеджера парень и тяжело вздохнул. — Ожидаемо. Но неприятно. — Может… — Не может, — отрезал он и, добавив в голос металла, приказал, — Идите домой и выпейте из той бутылки, что я вам давал. А потом ложитесь спать. — Но… — Разгребите нам два ближайших дня. А лучше три. И вышлите мне их расписание, чтоб я знал, с кем работать в первую очередь.       А затем он просто развернулся и вошел в двери здания, в котором располагалось общежитие группы «Stray Kids».

***

      Пытаясь открыть дверь, он думал о том, что, пожалуй, прибьет их всех. Чтоб и сами не мучились, и его не мучили. Ну предупреждал же. Говорил. И воду на кухне оставил. И браслеты-цепи-кулоны каждому раздал. И шкатулку с запасными на видное место поставил. Один хрен сейчас приезжает в полнейший бардак. Дверь все не открывалась. Он начинал злиться. Наверняка ведь эти идиоты, когда баллон в кулере меняли, даже и не вспомнили, что нужно туда добавить немного из бутылки, которую он оставил. И вместо того, чтобы на две недели, всего на две, мать их, недели, встать к плите и приготовить себе что-то самостоятельно, заказывали доставку, а то и по кафешкам столовались. Ничему людей жизнь не учит, а… И ведь клялись в прошлом году, что они больше никогда… И перед его отъездом, всего десять дней назад, клялись, что все сделают так, как он сказал… Грош цена всем их клятвам. Один хрен теперь ему выгребать всю эту дрянь…       Дверь, наконец, поддалась.       Он вошел в прихожую.       Он поставил чемодан рядом и прикрыл дверь.       Он закрыл глаза, глубоко вдохнул, выдохнул и открыл глаза.       Да вашу же мать…       Ему даже не пришлось напрягаться, чтобы увидеть жгуты непроглядной черноты, что вились по всему общежитию, проникая в каждую комнату и опутывая все на своем пути. Мерзко настолько, что к горлу подкатила тошнота. Волевым усилием задавив этот порыв, он закрыл дверь на ключ и сделал первый шаг.       Он снова один на один с людской злобой и завистью.       Интересно, что он такого сотворил в прошлой жизни, что теперь так круто огребает?       Опустившись на колени около своего чемодана и извлекая из него все, что может понадобиться в ближайшее время, он невольно вспоминал. Точнее, пытался вспомнить. Пытался вспомнить, чем же он руководствовался тогда, больше трех лет назад, когда вообще ввязался во все это и добровольно пришел в этот гадюшник. Да, кажется, он хотел нести людям добро и свет. Он усмехнулся. Каким же наивным он тогда был. Не нужно людям добро. Им нужно лишь излить на кого-то свою грязь и злобу.       Черное щупальце медленно, но верно, обвивало его щиколотку.       Как же все задрало…       Где-то в общежитии слышались приглушенные всхлипы.       Он полоснул по щупальцу негативной энергии амулетом, вытащенным из недр чемодана.       Щупальце шарахнулось от него. И, кажется, весь воздух в общежитии пришел в движение.       Он ведь знал. Знал, что нельзя этих идиотов оставлять одних. Но понадеялся, что они уже большие мальчики и что прошлый год их хоть чему-то научил. Зря, блин, надеялся. Ну что ж…       Он достал ритуальный нож. Предплечье обожгло знакомой болью.       Жил он раньше без коротких рукавов — и дальше прекрасно проживет. Но, блин, как же он это не любил…       Красные капли стекали в небольшой фиал, мешаясь с красными чернилами.       Фиал занял свое место на коротком ремешке, накинутом на шею, и расположился ровно напротив сердца. Как знал, сбрую надел еще перед приездом. Хотя, собственно, почему «как»?       Он надеялся, что хоть в тумбочку эти идиоты не лазали…       Нет, не лазали…       Что ж, начнем.       По общежитию разнесся чистый и гулкий колокольный звон. Один удар, второй. А к третьему присоединился голос. Колдун тянул одну ноту. Самую низкую, на которую был способен. И мерзкие щупальца, сотканные из негатива и зависти, шарахнулись в стороны. Они всасывались в комнаты, очищая пространство и втягиваясь в тех, кто был в зоне досягаемости. Колдун пошел за ближайшими, не переставая бить в колокол.       На кровати в спальне лежал МинХо.       Ну что ж, не худшее начало, С ним обычно легче всего. Рассмотрев лежащего на кровати парня, он мысленно поправился. С МинХо легче всего на этом этапе. Отощавший, бледный до синевы, с темными кругами под глазами и потрескавшимися губами, танцор напоминал лишь тень себя настоящего. Наверное, его зацепило с неделю назад, иначе все было бы не так плачевно. Хотя, это с какой стороны посмотреть. Колдун еще раз ударил в свой колокол и поставил его на пол, ногой вытаскивая из-под кровати большой таз, который сам туда запихнул перед своим отъездом. Тогда ему хотелось думать, что он перестраховывается, а оказалось — просто подготовился заранее. Колдун уселся на МинХо верхом, прижимая коленями его руки и фиксируя тело. Парень с трудом открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд на внезапно появившейся тяжести. Затем глаза его расширились в страхе и он дернулся. Раз, другой. Но колдун держал крепко, хотя удержать профессионального танцора было нелегко. Но из-за истощения МинХо быстро выдохся. Скуля от страха, он крепко зажмурился и сжал пальцами простынь. Мягкая влажная кисточка прикоснулась к его лбу, легко танцуя по коже и выводя красной краской древние иероглифы. А затем он почувствовал тошноту. МинХо едва успел свеситься с края кровати.       Колдун поддерживал исхудавшее тело танцора, пока того рвало. Рвало долго и мучительно, какой-то мерзкой черной жижей, отдаленно похожей на нефть. Хорошо, хоть запаха эта дрянь почти не имела, иначе они потом заколебались бы проветривать всю общагу. Едва МинХо отпустило и он откинулся обратно на подушку, колдун приподнял парню голову и приложил к его губам горлышко бутылочки, вынутой из небольшой сумки, которую он пристегнул к своему бедру еще в прихожей. И все началось по новой…       Примерно через полчаса, когда в дверь снова начали проскальзывать обнаглевшие щупальца черноты, МинХо был приведен в относительный порядок. Он был настолько слаб, что едва держал бутылку с сиропно-сладким настоем, которую ему выдал колдун с четким приказом выпить все до капли.       Колдун был прав, его зацепило неделю назад.       Уже неделю МинХо не ел. Его обычное легкое недовольство своим телом и желание немного похудеть, под действием внешнего негатива, вылились в манию.       Но, несмотря на свою слабость, МинХо был преисполнен желания помочь. Колдун бросил в почти полный таз небольшой прозрачный камень и ударил в свой колокол. Субстанция в тазу начала светлеть. Щупальца черноты убрались обратно в коридор, а оттуда снова расползлись по комнатам. В звон от третьего удара колокола вплелся голос колдуна. А потом, внезапно, к нему добавился и голос МинХо. Ему было тяжело, но он держал свою ноту. Он знал, что если будет помогать, ему потом станет намного хуже, но иначе не мог. Он должен помочь. Потому что колдун не должен справляться со всем этим один.       Содержимое таза стало чистой водой, а камень, что раньше был прозрачнее хрусталя, теперь переливался всеми оттенками тьмы. Неразличимые для человеческого глаза, они завораживали колдуна, маня прикоснуться к себе. Но этот трюк на него уже давно не действовал. Рука в тонкой перчатке, сплошь исписанной особыми символами, схватила камень и положила в маленький мешочек из кожи особой выделки. Потом, когда все закончится, он уедет за город и закопает этот камень в землю. Так же, как и остальные, что соберет сегодня. Так же, как и те, что собрал год назад. И два года назад тоже. Но тогда было проще. Тогда эту группу еще не знало так много людей. И не было столько завистников и просто ненавидящих, желающих всего самого плохого.       Но об этом колдун подумает потом. Впереди еще много работы.       В гостиной на диване лежал Хан. У него была тяжелейшая депрессия, потому что он абсолютный ноль. Ведь ЧанБин читает рэп намного лучше, Чан пишет гораздо более интересные треки, ХенДжин и Феликс танцуют на порядок лучше него, СынМина и ЧонИна в плане вокала ему не догнать ни в жизнь, а МинХо мало того, что главный танцор и красавчик, так еще и… Что-то там еще было, но Хан не помнит. Поэтому МинХо, появившийся в гостиной, был последним человеком, которого Хан только хотел видеть. Хотя нет, пожалуй предпоследним. Последним был колдун, бьющий в колокол и тянущий низкую ноту. Хан всегда завидовал таким низким голосам, а сейчас от такого вообще сдохнуть хотелось. Хану хотелось стать светом, путеводной звездой для своих поклонников, но его затмили. Он хотел пробивать стены, но стен не было. Он хотел взлететь, но он лишь падал… Хан уже не хотел ничего…       МинХо сперва метнулся обратно в спальню за вторым тазом, который стоял под соседней койкой и пакетом с перчатками, который ему год назад давал колдун. Притащив все в гостиную, он натянул перчатки наподобии тех, что сейчас были на колдуне и только после этого позволил себе упасть на колени около дивана. на котором лежал Хан. Тот попытался отвернуться, чтобы не видеть МинХо, но осторожные пальцы заставили Хана повернуть голову обратно.       У МинХо с Ханом было особое взаимопонимание на недоступном другим уровне. Лучшие друзья, почти братья. Наверное, в прошлой жизни они были близнецами или частями одной души. Поэтому им так легко давался фансервис. Они понимали друг друга с полуслова и полувзгляда. Они могли вытащить друг друга из любой депрессии и поднять друг другу настроение в любой ситуации. И, наверное, именно поэтому всю последнюю неделю они даже смотреть друг на друга не могли. Грязь, зависть и негатив не только бьют по самым слабым местам, но и заставляют отсекать от себя тех, кто может помочь.       МинХо крепко, насколько мог, держал Хана. И звал его. Звал отчаянно, почти плача, пока колдун рисовал на лбу парня иероглифы краской, смешанной с собственной кровью.       И Хана тоже рвало. Но на этот раз его держал МинХо. Он гладил его по спине и уговаривал потерпеть, потому что потом будет легче. Потому что они дураки и не слушались, поэтому теперь надо потерпеть. И пойти помочь остальным…       Ханни, потерпи. Ты сможешь. И потом напишешь про это замечательный текст. Ведь ты пишешь самые лучшие тексты, Ханни. Держись…       Колдун сидел на кресле рядом и отдыхал. Тяжело. Но ничего, он справится. Они справятся.       Еще полчаса спустя к колоколу присоединилось уже три голоса.       Следующим был СынМин.       Изможденный тренировками, он даже не сопротивлялся, когда на него с двух сторон навалились МинХо и Хан. Да и зачем бы ему сопротивляться. Он уже неделю ждал, что его… Выгонят, наверное. Потому что он не нужен группе. Он… Никакой. Как был на преддебютном шоу, так и остался. Ровный середнячок, как бы не занимался и не старался. Он всего лишь однотонный фон. Танцы, вокал… Да что ни возьми, результат один: да, неплохо, но не цепляет. Он просто наполнитель… Бесцветный и безвкусный. И правы были те, кто говорил, что ему на сцене не место…       СынМин оклемался чуть быстрее и они двинулись дальше. Четыре голоса уже сливались в гармонию. Пока еще неполную, но уже ощутимо созвучную и сильную.       Чан был в своем кабинете и остервенело работал. Он вновь и вновь пытался добиться идеального звучания от того трека, который сводил, но у него не получалось. И это его чертовски злило. А уж когда с него сняли наушники, он взбесился. Ему нужно работать. Потому что он не успевает к срокам, а еще ничего не готово. Он расшвырял МинХо, Хана и СынМина. Неужели они не понимают, что если он не закончит, то его вернут обратно в подвал? И то, что он давно дебютировал, совершенно не важно. Его опять запрут там, с другими трейни, а его ребята пойдут дальше без него. Как было уже не раз…       Чана сбил с ног мощный удар и колдун повалил его на пол. Тут же со всех сторон в Чана вцепились остальные и он заорал от бессилия. Они хотят избавиться от него. Они хотят, чтобы его снова заперли. Они хотят идти дальше без него. Они хотят… Бросить его…       Придя в себя, Чан понял, что будет потом извиняться перед ребятами. Долго-долго извиняться. Потому что его усмирение далось им нелегко.       Но в мешочек колдуна лег четвертый черный камень.       Звон колокола. Пятиголосье.       Звук удара и крик.       Вбежав, они увидели ЧанБина, занесшего кулак над ЧонИном, сжавшимся на полу в комочек.       Пока ЧанБина оттаскивали от ЧонИна, он кричал, что вырвет ему ноги. И тогда все увидят, кто выше, один из старших или самый младший.       А ЧонИн лежал на полу и рыдал, потому что он неправильный. Он оставался на второй год в школе, оценки у него совсем не лучшие, фансервис у него не получается… Он неправильный…       Колдун сперва обработал ЧанБина, потому что Чан, МинХо и СынМин едва сдерживали его. А потом, пока ребята приводили друга в порядок, он занялся и ЧонИном., которого аккуратно обнимал Хан.       Семь голосов уже почти заглушали колокол.       В ванной нашелся ХенДжин. Он рассматривал свое отражение в зеркале, примеряясь к щеке ножом.       Красивый-красивый-красивый… Как же он ненавидел это слово…       Ты же красавчик. Зачем напрягаться, тебя и так возьмут в группу…       Он тренировался до обмороков, срывал голос, пытаясь вытянуть сложные партии, занимался-занимался-занимался… Но он все равно навсегда останется просто «красивым». На остальное никто не обратит внимания…       Если он с этим ничего не сделает…       Колдун едва успел выдернуть из рук ХенДжина нож, потому что тот, кажется, наконец решил, как лучше ему порезать свое красивое лицо.

***

      За окном уже давно было темно, когда они собрались в гостиной. Колдун наконец снял с головы капюшон и развалился на кресле, внимательно глядя на остальных. — Я вот думаю, может вас реально проще добить, а? Ну, чисто чтоб нервы себе сэкономить.       Остальные промолчали, виновато пряча глаза. — А что? Отсижу за убийство, вернусь домой и буду жить тихой фермерской жизнью до глубокой старости… — Хен… — подал голос ЧонИн. — Что, Йени? — Прости нас, пожалуйста… — А за что мне вас прощать? Это же вы чуть не самоубились тут, пока меня не было. — Феликс… — хмуро позвал Чан. — Что Феликс? — взорвался колдун. — Я уже двадцать лет Феликс! — Не надо… — пытался успокоить его Чан. — Нахрен иди, а? Если не помнишь, мы сегодня у Джинни нож отбирали. — Ты свою не выпил, — осторожно заметил СынМин. — И ты иди, миротворец хренов…       Феликс рывком встал и быстро ушел в ванную. Где, судя по звукам, выпил-таки содержимое своей бутылочки. Этот настой помогал выводить из организма остатки негативной энергии. И сам колдун почти забыл, что ему и самому нужно почиститься после такого трудоемкого и тяжелого обряда.       Через пятнадцать минут он вышел из ванной и посмотрел на ребят.       Они знали, что сейчас будет. Он растянет защитный круг прямо на полу гостиной, ребята принесут одеяла и подушки, они улягутся одной большой кучей и проспят до завтрашнего обеда. Потом, проснувшись будут долго извиняться друг перед другом и все вместе перед Феликсом. Феликс выяснит, что началось все действительно с кулера, баллон в котором поменяли без них, а они и не заметили. А дальше уже все пошло по наклонной. Он будет ворчать на ребят еще два дня, пока будет практически единственным дееспособным жителем общежития. Он будет выхаживать друзей и ругаться на них, чтобы они покрепче запомнили, что осторожность нужна везде и во всем. А еще он заставит-таки их постоянно носить защитные амулеты. Потому что в следующем году ему опять надо будет уехать на две недели.       И он уже сейчас переживает за этих рассеянных идиотов, которые стали ему семьей.