Of lilac eye, glistening

      Этот Луди Гарпастум обещался быть особенным: он освободил целую неделю от работы, лишь бы провести их с семьей.       Сейчас только второй день празднества, но Мондштадты веселились как в последний раз - если б жив был Барбатос, как бы он оказался доволен настроем своего народа, немного меланхолично подумал Дилюк.        - Папа! - увлеченная малышка позвала его к себе, к лавке с необычными нефритами, одновременно дергая свою маму за рукав, - подойди сюда, пожа-а-а-алуйста!       Дилюк добродушно фыркнул, предполагаю к чему всё идет.        - Иду, Грамми.       Подойдя к лавке, Дилюк с довольством отметил широкую улыбку дочки, что украшала её очаровательное веснушчатое лицо. Блестящие нефриты отражались в её зелёных глазах, а маленькие пальчики загребуще щупали изысканные украшения, разложенные на стойке.        - Готовь кошелек, - посмеиваясь, шепнула ему его жена, - в этот раз тебе не отвязаться.       Дилюк скептически вздернул бровь; блондинка лишь пожала плечами.        - Смотри, папочка, нам троим! - Грамми потянула его за ладонь ещё ближе к прилавку, отчего сердце отца сжалось от умиления маленькой и хрупкой ладошки в его шершавой.       На прилавке лежали три кольца с драгоценными камнями разных размеров.        - Тебе самый большой, маме средний, а мне, - малышка поочередно указала на изделия, - самый маленький.       Иногда Дилюку кажется, что они с Элен слишком её разбаловали. Однако, все мысли эти вылетели из его головы, когда сама Элен полюбовно огладила кончиками пальцев изящные колечки - муж против жены в тандеме с дочерью, проигрыш очевиден.       С тяжелым вздохом он щедро отплатил купцу добротными чаевыми; в следящую же секунду малышка надела кольца на их пальцы.        - Вот так! - важно заявляет она, любуясь проделанной работой.       Дилюк не сдерживается и взлохмачивает локоны, заплетенные в косичку; Грамми раздосадовано краснеет и недовольно бухтит "я не маленькая!", что заставляет её отца лишь сильнее взлохматить непослушные кудряшки.       Семейную идиллию нарушает звук рога - непривычно тяжелый для земли свободы, отчего Дилюк инстинктивно хватается за спрятанный под сюртук кинжал.       Элен в миг кладет ладонь в белой перчатке на рукоять и сочувственно хмурится: и не такое бывает у тех, кто пережил столько сражений.        - Дорогой, все хорошо, это, видимо, какая-то делегация, смотри, - и кивает в сторону площади, где скопился народ.       На высоких флагштоках - символика Династии Чёрного Солнца. В груди что-то сжалось, стало сложнее дышать.        - Пойдемте посмотрим, пойдемте посмотрим!       Грамми хватает родителей за руки и тараном тянет в сторону процессии. Впервые он хочет рыкнуть на свою дочь, потому что он не должен, он не может, ему нельзя, если он вновь-       Они пробиваются практически чуть не в первый ряд, расталкивая зевак плечами.       Его дочь восторженно охает под его боком от увиденного, а Элен сконфуженно просит её успокоиться и вести себя достойно; но он не слышит этого; все что он слышит - это бряцанье драгоценных браслетов на смуглых руках, изрисованных изящными узорами.       Все что он чувствует - ласкающую обоняние сирень; все что он видит - самую яркую звезду, что когда-либо освещала его путь; заключенную в лазури ясного глаза.       Его величественные, утонченные одежды тихо шуршат длинными подолами по грубой брусчатке Мондштадта: в каждой детали одеяния больше работы, чем во всем гардеробе семейства Рагнавиндр.       Простой люд Мондштадта радушно встречает заморского короля и не пытается скрыть восхищение его неземным, диковинным образом - ни женским, ни мужским - будто сошедшим с порогов Селестии.       Для Дилюка на этот момент мир вокруг перестает существовать. Дыхание сбивается и он больше ничего не видит, кроме него: подмечает каждую деталь, вспоминает то, что сокрыто под роскошных сапфировым бархатом и алым шёлком.       Длинные ресницы приподнимают вуаль при каждом жеманном хлопке, черноту скорбности которой перекрывают переливающиеся вышитые звезды золотой нитью и капли жемчуга. Вуаль достаточно тонка, чтобы различить его черты - король все ещё такой же прекрасный, как был тогда; отчего Дилюку становится стыдно от начавших пролегать меж бровями морщин и огромных темных кругов под глазами.       Его холодный и отстранённый взгляд останавливается на них лишь на секунду - смотрит на его жену, дочь, а потом на самого Дилюка. Моргает; и продолжает скользить по толпе, словно и не заметил; словно все равно.       Он тянет уголки губ в сдержанной, королевской улыбке. Изгиб их заставляет колени слабеть.       Рядом с королем - его верный рыцарь; он такой же молодой и прекрасный, с голубыми глазами и белоснежней кожей. Дайнслейф чинно отгораживает своего правителя от слишком уж увлекшихся жителей и ударяет по рукам, цепляющим королевский подолы.       Единственное, что удерживает Дилюка не стать одним из этих нахалов: цепкие руки жены и дочери.       Перед выходом из таверны, жена оставила трогательный поцелуй на его губах; и все же, он не может чувствовать что-то кроме иллюзии сладкого, пьянящего поцелуя десятилетия назад.       Как и всегда, на плечах Кэйи надежда нации и их мечты; но спустя годы он научился нести этот вес на свои плечах с гордостью, как самую благородную накидку. Дилюк думает, что даже когда этот несоизмеримый вес прижимал его ко дну, когда заставлял страдать и ронять соленые капли; когда никакие поцелуи по проступающей линии позвоночника не помогали заглушить ту печаль - даже тогда он был невыносимо прекрасен.       Его получается поймать на балу в штабе Ордо Фавониус. Хотя Дилюк не из тех, кто обманывал себя: все что у него выходило на протяжении их недо-отношений - это ловить пустой воздух и желать то, что никогда не могло стать его.       Большим пальцем Дилюк проводит по мягкой смуглой щеке, прячется пальцами под острую челюсть и замирает в ожидании. Кэйа знает, чего тот хочет - всегда знал, потому что однажды желал того же. Сейчас же молодой король все ещё пытается низвергнуть винодела со своего сердца: с благословлением упокоившейся Царицы он укутывается льдом в точности как она.       Но лед тает под пламенем, а король вновь чувствует как защитная корка слабеет. Как разрушающийся ледник, тот, что он строил годами, в миг покрывается трещинами от пылающей страсти того, кого он поклялся больше не увидеть.        - Можно поцеловать тебя?       Дилюк шепчет, будто запретное заклятье; жжёт губы рубинами глаз абсолютно также, как тогда в виноградниках - перед первым поцелуем.       Он, герой Мондштадта, достойный всех похвал и даров в мире за храбрости и силу, просит лишь об одном. И все же тот, что омрачен с рождения, как бы не желал, не смог бы подставиться его теплому свету.       Лиловая лазурь переливается высохшей грустью и несмываемой никакими слезами любовью.       Кэйа облизывает губы, вспоминая обжигающие на своих холодных - пытаясь проиграть его в своей памяти, чтобы не поддаться наслаждению, не сорваться, а довольствоваться тем, что было. Дилюк копирует его в своих жалких попытках опомниться.       И получается это легче, чем можно было предположить: они оба уже взрослые люди. На плечах Дилюка - винная индустрия, отцовство, брак. На плечах Кэйи - воскресшая из мела нация, трон и тысячи переговоров в расписании дня.        - Нет.       Кэйа отказывает просто и тихо. Этот отказ не режет болью: сладкое и тягостное смирение давно окутало их души.       Дилюку кажется, что с касанием губ он взорвется; что все накопленное за десятки лет выбравшись наружу его опустошит, убьет. Он смотрит на величественную осанку удаляющегося короля - глубокая бирюза шелковых волос каскадами падает с богато украшенных наплечников.       Может поэтому он не может действительно полюбить Элен: потому что никогда не переставал любить его.       И стоит безвольный, смирившийся - даже не тянется за вновь убегающей любовью из его объятий - крутит кольцо с нефритом меж пальцев.       Спина короля сливается с тенями коридорами штаба - Дилюку остается лишь молиться погибшим Богам, чтобы остроконечные звёзды и сладкая сирень не преследовали его вновь во снах и в поцелуях Элен.