Ночной визит

       Конечно, ему уже не раз за последние месяцы говорили, что ночью всё, даже самые привычные предметы, становится человеку враждебным. Но всё же Лафкадио как-то не думал, что это утверждение окажется справедливым в случае его собственного почерка.        Однако, похоже, дело обстояло именно так. Иначе объяснить упорно теряющий смысл текст Лафкадио был не в силах. И если раньше он, сдавая статью редактору и слушая ворчание на тему своих "корявых иероглифов", со смехом отвечал, что главное — разборчивость, то теперь он был склонен согласиться с оценкой начальства. Ибо эти приплюснутые, расползающиеся во все стороны крючки напоминали какие-то иноземные нечитабельные письмена, ещё менее понятные, чем те, которыми пользовались здесь, в Японии.        Но даже при таком упорном сопротивлении собственного почерка, Лафкадио продолжал писать. Щуря глаза в попытках разобрать что-то в тусклом оранжеватом свете свечи, старательно напрягая внимание, то и дело сбиваемое с курса криками каких-то ночных птиц, слишком хорошо слышных через тонкие бумажные сёдзи, крепко сжимая выскальзывающую из пальцев ручку — в общем, преодолевая все возможные препятствия, Лафкадио продолжал писать. "Ведь я же пообещал себе закончить эту главу сегодня!" — мысленно повторял он, упрямо стиснув челюсти.        К сожалению, даже такая мантра работала плохо против усталости.        Дописывая очередную строчку, Лафкадио слишком ясно ощущал, как тяжелеет ручка в его руке. И как бы он ни сжимал пальцы, как бы ни перехватывал писчую принадлежность поудобнее, в глубине души он знал: ещё немного — и он поддастся этой всеохватывающей тяжести. Отложит эту тяжёлую ручку в сторону, скрестит эти тяжёлые руки на столе, опустит на них эту тяжёлую, переполненную мыслями голову, позволит тяжёлым векам наконец-то замкнуться — и погрузится в тяжёлый-тяжёлый сон, после которого проснётся с тяжёлым из-за невыполненной работы сердцем. Ну а пока есть ещё хоть какие-то крупицы энергии, он сделает последнее усилие над собой, чтобы поднять руку и прикрыть ей особенно широкий зевок, а затем...       — Ты в курсе, что хорошим мальчикам уже давным-давно пора баиньки?        ...на его плечи внезапно легли чужие ладони. И, учитывая, что до этого кроме Лафкадио в комнате не было никого, лишь одна особа могла таким образом вторгнуться в его личное пространство.       — Юкари! — с плохо скрытой радостью воскликнул он, резко оборачиваясь и мигом освобождаясь от охватившей его пелены сонливости.        И действительно, перед ним находилась Юкари: всё ещё держа руки у него на плечах, она сидела позади него прямо на татами и, слегка наклонив голову вбок, снисходительно улыбалась. Его обращение заставило её приподнять уголки губ ещё выше, а её глаза — прищуриться сильнее.       — Я ведь не раз предупреждала, Лафкадио, чтобы ты не засиживался допоздна. Всё-таки ночь — время ёкаев, а не людей.        Лафкадио на это неловко усмехнулся. Отложив ручку на стол, он поднёс освободившуюся руку к лицу и потёр переносицу.       — Ну уж извини, что вторгаюсь на вашу территорию, — пробормотал он и пояснил: — Я пообещал себе, что не лягу, пока не закончу работу. Так что, — Лафкадио вновь усмехнулся, — придётся тебе и твоей братии немного потерпеть моё присутствие, пока я закон...       — Дурак ты, Лафкадио, — скучающим тоном перебила Юкари, подаваясь вперёд и прижимаясь к нему корпусом со спины. И пока он, плохо соображающий в нынешнем состоянии, пытался осознать ситуацию, Юкари обняла его и, уперев подбородок ему в плечо, пояснила: — Твое присутствие не может навредить ёкаю — зато вполне может навредить тебе самому. Ведь вы, люди, — продолжала она, прижимаясь виском к его щеке, — совершенно не приспособлены к ночной жизни!        Её тон был пропитан снисходительностью, словно она общалась с каким-то ничтожным существом, неразумным ребёнком, а не взрослым мужчиной. Впрочем, Лафкадио всегда инстинктивно осознавал, что для неё он действительно не более чем ребёнок — неразумное создание, которое прожило в этом мире жалкие четверть века, ни в какое сравнение не идущие с её многовековым опытом — точный её возраст Лафкадио выяснять не рисковал.        А вот другие небольшие дерзости, которые обычно более-менее приличная женщина бы ему не простила, в такой ситуации он вполне мог себе позволить. Именно поэтому он мягко накрыл ладонь Юкари своей ("Как всегда в перчатках!" — подумал он, ощутив прикосновение ткани к коже и вспоминая тот единственный раз, когда Юкари в день встречи с ним их не надела) и беззаботно поинтересовался:       — О, и что же не даёт нам, людям, жить ночной жизнью?        Боковым зрением он заметил, как Юкари не сводит глаз с его руки, поглаживающей ей костяшки пальцев. Огонёк свечи отражался в её тёмных зрачках, придавая им особенный, загадочный блеск. Лафкадио мог бы любоваться этим зрелищем хоть всю ночь — однако Юкари внезапно опустила ресницы и, вздохнув, объяснила, словно непонятливому ребёнку:       — Ваши тела. Ваш слух недостаточно острый, чтобы уловить угрозу вовремя, — и то же справедливо для вашего зрения. Вот ты, например, — Юкари открыла глаза и подняла голову с его плеча, заставляя Лафкадио жалеть о потере её тепла, — выйдешь сейчас, облачной ночью, во двор — и что ты там увидишь?        Лафкадио запрокинул голову назад, пытаясь представить возможную картину.       — М-м... Черноту?        Юкари с усмешкой кивнула.       — Черноту, — насмешливо подтвердила она. — А я тем временем прекрасно разгляжу куст камелии в дальней части сада и при желании смогу сосчитать все листочки на нём — другое дело, что мне неохота! Да и вообще, — продолжала она после короткой паузы, осторожно высвобождая руку из-под ладони Лафкадио, — ты и без того слабее самого слабого ёкая ночью — а делаешь себе лишь хуже! Например...        Пальцы Юкари мягко скользнули по его щекам, по вискам — лишь чтобы в следующий миг ловко опустить его веки и погрузить его мир в темноту.       — ...ломаешь себе глаза писаниной при тусклом освещении! — укоризненно заключила она.        Её ладони, лежащие у него на веках, полностью лишили Лафкадио зрения, а в её голосе, звучащем у его левого уха, помимо привычных дразнящих ноток был различим оттенок искреннего беспокойства. Да, слова Юкари напирали на его ничтожность — но тон намекал, что таким образом она скорее выражает волнение из-за его хрупкости. "Ну, или я просто всё это придумал и слышу то, что хочу", — не сдержался и мысленно добавил Лафкадио.        Вслух же он негромко посмеялся и заявил:       — Тронут твоей заботой, Юкари!        На это Юкари слегка пощекотала его шею тихой усмешкой. Не убирая рук с его лица, она плотнее прижалась к его спине и, приблизив лицо к его уху, насмешливо заметила:       — Не обольщайся: я забочусь в первую очередь о собственном вкусном ужине! Ведь люди с хорошим здоровьем, — Юкари чуть приподнялась, — намного более аппетитные, чем больные! Знал ли ты это, Лафкадио?        И с этими словами Юкари легонько укусила его за ухо. Вот только, вопреки смыслу её речей, томление, которое ощутил Лафкадио, совершенно не походило на страх — уж больно располагали к другим вещам её игривый тон в сочетании с его обострившейся в отсутствие зрения тактильностью. И всё-таки даже в таких условиях он точно понимал: сейчас не время давать волю подобным чувствам. Ещё не время. В такой ситуации торопиться — самоубийство; ведь Лафкадио прекрасно осознавал, что при желании Юкари, в чей рацион вполне себе входило человеческое мясо, ничто не мешает не ограничиться лёгким покусыванием.        Именно поэтому Лафкадио, с готовностью принимая правила игры, с усмешкой ответил:       — Нет, не знал. К сожалению или к правде, у меня не было возможности сравнить вкус больного человека и здорового...        Юкари благодушно фыркнула, и Лафкадио мигом почувствовал, что опять где-то что-то напутал в словоупотреблении. И пока он невольно досадовал на ускользающие от него тонкости японского языка, Юкари наконец-то убрала руки от его лица и отстранилась.        Впрочем, в этот раз Лафкадио недолго жалел об отсутствии тепла её тела: уже в следующий миг Юкари собственной персоной находилась перед ним, наполовину высунувшаяся из своего заполненного жуткими красными глазами разлома. Подперев лицо ладонью, она снисходительно улыбнулась и указательным пальцем приподняла подбородок Лафкадио, заставляя забыть о существовании всех глядящих на него глаз, кроме одной-единственной пары фиолетовых — удивительных, манящих фиолетовых глаз, в которых искрилось явно не человеческое, даже угрожающее веселье.        Тонкие губы Юкари разомкнулись, формируя тёмный, оттенённый светом свечи снизу полумесяц улыбки.       — И всё-таки ты играешь с огнём, Лафкадио, — заявила она. — Ведь ночь — время не для вас, людей. Ночь — это наше время, время ёкаев. И каждый человек, рискнувший войти в наше царство, автоматически становится целью охоты. Лакомым кусочком. — Юкари помолчала. Затем она усмехнулась. — Особенно такой яркий человек как ты, Лафкадио. Знаешь ли ты, — продолжала она, прищурившись, — какие ужасные, доводящие людей до безумия вещи прямо сейчас тянутся к тебе из каждой тени за твоей спиной?        Лафкадио сглотнул. Он знал, он хорошо это знал; точнее, не знал, а чувствовал. Чувствовал присутствие чего-то давящего, гнетущего за спиной прямо сейчас — как чувствовал зов чего-то сверхъестественного из леса у деревни тогда, полгода назад.        С самого приезда в Японию, Лафкадио ощущал мистические присутствия, буквально пропитавшие воздух этой страны, точно он обладал особенным чутьём на такие вещи. И, как он ни пытался пробудить голос своего разума, его непреодолимо к ним тянуло.        Наверное, именно поэтому он и смог встретить Юкари. Наверное, именно поэтому он сумел немного приблизиться к её сердцу. Наверное, именно поэтому он сейчас смотрел прямо на неё, такую близкую, так снисходительно и в то же время мягко приподнимающую его лицо за подбородок. И, наверное, именно поэтому он в итоге сделал то, что сделал.        Рука Лафкадио, до этого безвольно лежащая на столе, вдруг потянулась к лицу Юкари. Нежно коснувшись её щеки, Лафкадио улыбнулся и заявил:       — Прости, Юкари, но сейчас меня волнует лишь то прекрасное, что я вижу перед собой.        И, поглаживая её по щеке, Лафкадио насладился кратким мигом удивления на лице Юкари.        А уже секунду спустя она, сморгнув и наконец-то убрав руку от его лица, рассмеялась — рассмеялась звонким, беззаботным смехом, настолько светлым, что, казалось, именно он разогнал всё то гнетущее присутствие за спиной Лафкадио. Но последнее волновало его сейчас меньше всего — гораздо важнее для него было то, как грел его душу вид веселящейся Юкари.        Та же, отсмеявшись, прищурилась и дразнящим тоном заметила:       — А ты тот ещё дамский угодник, Лафкадио! Интересно, — продолжала она, наклоняя голову и как бы ластясь к его руке, — сколько женских сердец ты успел разбить?        Лафкадио на это криво улыбнулся.       — Ничего я не разбивал... — смущённо пробормотал он, но под насмешливым взглядом Юкари осёкся и, убрав руку от её лица, отвёл глаза и добавил: — Разве только случайно...        Юкари посмеялась, но ничего не сказала. Вместо этого она скрылась в своём пространственном разломе — а спустя мгновение её голос уже раздался в паре метров за его спиной.       — Ладно, пора тебе закругляться, — объявила она. — Давай уже раздевайся и раскладывай футон!        Иронический вопрос на тему порядка действий утонул в очередном широком зевке — и только тут Лафкадио осознал, насколько сильно он устал и насколько быстро иссякла искра энергии, вызванная радостью от появления Юкари. Именно поэтому он, не споря с ней, пожал плечами ("Да, пиджак и правда сейчас не очень удобен..." — мысленно отметил он) и предпринял попытку встать из-за стола.        ...лишь чтобы сразу же завалиться на спину, ибо его затёкшие от неудобной позы ноги отказались слушаться. Пару секунд Лафкадио рассеянно глядел в потолок, "наслаждаясь" ощущением соприкосновения своих лопаток с татами, — а затем не сдержался и хохотнул.       — Что ты там говорила про здоровье, Юкари? — весело поинтересовался он и иронически заметил: — Знаешь, если на родине у меня после работы болят только спина и шея, то с вашими столами, чувствую, у меня скоро отнимутся ещё и ноги!        Лафкадио вновь посмеялся, всего на секунду при этом зажмурившись. А когда он открыл глаза, над ним нависала Юкари — задумчиво, без тени веселья глядящая ему в лицо Юкари. Слегка застигнутый врасплох подобным выражением, Лафкадио растерянно моргнул и вопросительно приподнял бровь.        Даже во мраке комнаты Лафкадио разглядел лёгкую печаль в её внешне дразнящей улыбке.       — А знал ли ты, Лафкадио, что ночь — это нечто большее, чем просто время доминирования ёкаев? — поинтересовалась она, склоняясь ближе к нему.        "Несмотря на то, что ты же всё это время старалась убедить меня в обратном?" — этот вопрос застрял в горле Лафкадио, когда он встретился взглядом с Юкари — с мягким, полным нежности и любви взглядом Юкари. Глядя в такие её глаза, Лафкадио только и мог, что сглотнуть и медленно, с неясным приятным предчувствием покачать головой.        Юкари на это усмехнулась. Выдержав паузу, она неспешно положила ладонь ему на грудь, мягко провела рукой по его шее, чтобы в конце концов нежно погладить его по щеке и, убрав прядь (слишком отросших) волос с его виска, склониться близко-близко, так, что их губы разделяли какие-то жалкие миллиметры.       — Ночь — это время, когда граница между моим миром и твоим предельно размыта, — шепнула она, настолько тихо, что Лафкадио скорее прочитал её слова по колебаниям воздуха на своих губах.        Прежде чем ощутить на них лёгкий, практически фантомный поцелуй.        ...Следующим утром Лафкадио, потирая шею, болящую от неудобной позы во время сна, с тоской смотрел на так и не дописанную главу. Всё на рабочем столе было ровно таким же, каким он помнил его вчера: те же разбросанные повсюду листы бумаги, тот же кривой почерк на примятых страницах тетради (на которой он, судя по всему, в какой-то момент благополучно заснул), та же перьевая ручка под обложкой, та же догоревшая свеча, которая всё равно была бы бесполезна при таком ярком, пробивающемся даже сквозь сёдзи солнце, то же последнее слово, на котором он прекратил письмо... До ужаса обыденно, словно и не было никакого позднего визита Юкари. Словно этот разговор, эта совместная ночь просто приснилась ему. Вот только...        Разминая шею, Лафкадио бросил ещё один взгляд на свои записи — и так и застыл с широко распахнутыми глазами. Пара секунд удивления — и вот на его губах уже тёплая улыбка.       — Я тебя тоже, Юкари... — с нежностью произнёс он.        Внизу страницы, в самом углу, красовались выведенные явно не его кривым почерком аккуратные символы японской слоговой азбуки.        "Доброе утро. Люблю тебя".