Voices

Тишина − неограненный алмаз, величайшая драгоценность. Она − улетающая комета, которую вот-вот схватишь за хвост. Манит, клонит в объятия, ласково обещает о спокойствии, гармонии. А надо всего ничего: выпить пару рюмок и закинуться таблетками. Мозг забьется ватой, а рот − гравием. Но голоса, истошные, истеричные, израненные, наконец-то замолкнут. Ради этого можно и разумом пожертвовать. Клаудия шагает нетвердо, вихляюще. В правой руке − неполная бутылка портвейна, в левой − туфли со сломанными шпильками, в зубах − сигарета, тонкая, легкая, мятная. Серое, густое, точно болотная жижа, марево застилает голову. Не чувствуешь, не слышишь, не дышишь. Кайф. Изредка её ловят фонари, но тьма, верная подруга, тут же прячет в своей парче. А Клаудия и рада. Безопасно, полицейские не заметят. Она проходит мимо мусорки − кто-то оставил разбитое зеркало. Смотрит и тут же хохочет сипло, будто легкие вот-вот вылетят изо рта. Какая красавица! На губах − рубец от красной помады, тушь и тени ручейками тянутся к щекам, лиловая припухлость на лбу от случайного удара, блестящая, точно слива. Такую не трахнет даже конченый наркоман. А жаль. Секс − тоже забытье. Клаудия поворачивается, вскрикивает и пятится от фигуры, прислонившийся к стене. Приглядывается. И грубо бросает: − Бэнни, какого хуя ты тут забыл? Бэн молчит, скрещивает руки на груди и смотрит пронзительно, со злостью и печалью. − Тебя быть тут не должно! – голос визжит, будто исцарапанная пластинка. − Ты трезвеешь, Клау. Возражения застревают меж зубов. А ведь действительно. Спасительная нега, наркотический дурман уходят быстрыми шажками. Заместо них на периферии – стоны, мольбы, крики, угрозы. Тошнота сжимает горло, и Клаудия жмурится изо всех сил, давит пальцами на глаза. Нет-нет, прекратите, отпустите. − Ничего, мы это исправим. Клаудия затягивается – мигает янтарная бусинка на кончике сигареты – и одним глотком осушает бутылку портвейна. Сгибается пополам, кашляя, и мутным взглядом сверлит неисчезающего Бэна. − Слишком мало, да? − Клау… − Тут, вроде, рядом мой знакомый есть, − Клаудия вытирает тыльной стороной ладони мокрый от алкоголя и слюны рот. − Схожу-ка к нему. ‒ Клау! Бэн преграждает дорогу, будто может помешать. Будто осязаем. Будто живой. Сердце оплетает колючая проволока, и кровь стекает к желудку. Клаудия до боли закусывает губу. Не шевелится. Говорит на одном выдохе: − Бэнни, уйди, − добавляет тихо, − пожалуйста. Ничего, слова падают в бездну. Голоса – недовольные, восторженные, грустные, яростные, − приближаются. Заполняют уши, тело, рассудок, и Клаудия не понимает, где она, а где мертвецы. Садится на корточки, сжимает голову, впивается пальцами в волосы, надеясь, что пробьет кожу, проберется к мозгу, стиснет его и изорвет, а тишина, сладкая, желанная, единственная, вернется. Слышатся шаги – или это мираж? – и кто-то присаживается рядом. Поцелуй дыма и дождя к рукам. Бэнни. − Клау… − имя, произнесенное трепетно, любовно, ласкает уши. – Ты сильная. Ты главная. Сопротивляйся, прошу тебя. Дыши глубоко, вот смотри: вдох-выдох, вдох-выдох. − Я не могу! Я…я… мне нужна помощь. Они разрывают меня! Пожалуйста… − Клау, дыши. Вдох-выдох. По-мальчишески маленькая грудь поднимается и опускается в такт словам. Вдох-выдох, вдох-выдох. Грязный городской воздух саднит горло и легкие. Хочется отхаркнуть мокроту. Но десятки, тысячи голосов мертвецов стихают – лишь шепот кусает загривок. Клаудия всхлипывает и смотрит на мягко улыбающегося Бэна. Зарыться бы лицом в его темную толстовку, порыдать от души, пожаловаться на всех, на всё, почувствовать на спине нежные прикосновения. Пустые мечты. Она неловко встает, прижимает к груди туфли, по инерции ловит горлышко бутылки губами. Пара капель скользит по языку. Горько. Куда ушло удовольствие? Бутылка летит в сторону зеркала. Звенят остатки стекла. Клаудия на трясущихся ногах огибает Бена, но решает сказать фразу, что травит язык. Если промолчит, то не простит себя никогда. ‒ Знаешь, Бэнни, единственный голос, который я хочу слышать, ‒ твой.