Пепел

Я видела это во сне, Как цветы умирают в огне, Пепла легкого лепестки Распадаются на куски.

      Коралина подрывается среди ночи. Сердце стучит, кожа в холодном поту, руки трясутся, как от убивающего мороза. Кора мечется взглядом по комнате, опускает ладонь на вторую половину кровати и чувствует холод. Доминик опять задержался допоздна. Наверняка заснул прямо за столом. Или же зашел проведать Анни и остался с ней, скрючившись в детской кроватке и прижимая дочь к груди.       Кора отбрасывает одеяло — но тут же натягивает его обратно, до самого носа. Холодно, ужасно холодно; ее колотит, хочется согреться в чьих-то объятьях. Горячих. Горящих.       Образ из кошмара снова вспыхивает перед глазами, и Коралина зажимает рот руками, чтобы не закричать. Она бы и не смогла — крик застрял где-то между сердцем и горлом. Она не кричала во сне, и сейчас не закричит. Она не закричала, когда в первый раз увидела пламя, не закричит и вспоминая его.       А меж тем сознание подбрасывает только что просмотренные кадры, как дрова в костер. Огонь. Огонь везде. Он пожирает цветы, которые Кора держит в руках. Она пытается их потушить — потому что знает, кто подарил ей эти цветы, знает, как много они значат, для нее, для него. Но огонь убивает их, сжирает, стирает из мира. Словно их и не было. Словно они ничего не значили.       Словно никто их не дарил. Его не существует. Огонь сжигает его самого.       Коралина жмурится и прижимает одеяло к груди, пытаясь потушить одной ей видимое пламя. А оно все не останавливается и не останавливается, жжет и жжет цветы. Нежные лепестки распадаются под пальцами, но не падают. Кора запрокидывает голову, чтобы не позволить слезам скатиться по щекам, — и видит, что идет снег.

Пепелинки, пепельный снег Тёплый воздух уносит вверх. Только так долетают до рая, До легчайшего пепла сгорая.

      Неправильный снег идет наверх. Ей должно быть жарко от огня, но ей холодно. И кажется, что в этих пепелинках тепло — и они улетают в небо. Коралина бросает остатки букета и тянется к неправильным снежинкам. Но они слишком легкие, слишком свободные. Она никогда не сможет их удержать.       Кора помнит. Раньше она могла удержать Вирта. Слишком свободного. Казалось, Коралина — это вообще единственное, что удерживает его на земле. Если она однажды пропадет из его жизни, он тут же взлетит куда-то наверх и исчезнет там, где живые люди никогда не оказываются. И даже бог смерти его не поймает. Улетит — и пропадет. Будет изучать небесные просторы, как изучал земные.       Он постоянно носился с места на место, из одной страны в другую, разные культуры, языки, люди — всегда, каждую секунду, что-то новое! Будто если он остановится хоть на миг, то в нем погаснет невидимый, но очень важный огонек. И только Кора постоянно была рядом с ним. Конечно, она физически не могла бегать по всем походам, которые он начинал и заканчивал по дюжине штук на дню. Но Вирт всегда о ней думал — и всегда приносил маленький сувенир. Что-то съедобное. Что-то красивое. Что-то интересное. Что-то смешное. Хоть букет цветов, хоть новое забавное словечко. Он сразу же бежал к Коралине и отдавал ей подарок. Словно все его планы строились для одной цели — отдать ей подарок. Словно он возвращался только для этого.       Коралина пытается погрузиться мыслями в те далекие беззаботные времена. В те времена, когда друг был рядом — когда ей было тепло, а она этого тепла и не замечала. Но вместо этого в рассудок врезается воспоминание, от которого разит холодом больше всего. И которое сжигает без остатка.

Это был случайный ожог, И земля ушла из-под ног. Ты пепел, я пепел.

      Они прощались. Коралина думала, что на пару месяцев. Но чувствовала, что навсегда. Она навсегда уходила в новую жизнь: в семейный быт, в объятья мужа, в радость материнства. Разве в этом мире было место для друга детства? Нет, Вирт был с Коралиной, которая лазила по деревьям и воровала сушеные яблоки с кухни. Вирт не мог остаться с Коралиной, которая готовит завтрак на двоих и учится правильно сворачивать пеленки. Вот он и ушел — тоже навсегда. Пусть и убеждал, что ненадолго. Он и сам не знал, что уходит навсегда.       Или знал?..       Кора чувствует, как кровь от температуры запекается и сердце покрывается коркой, отделяясь от чего-то слишком важного, слишком серьезного. Коралина снова проживает тот день, снова видит хорошо знакомое улыбающееся лицо. Вирт всегда улыбается… улыбался. Наверное, поэтому его слова не воспринимались всерьез.       Друзья ведь могут признаваться друзьям в любви!.. Вирт и признался — не ей, а той маленькой девочке, с которой рос бок о бок. Той маленькой девочке, которая ушла вместе с ним, оставляя Коралину одну со жгучей болью от улыбки и искренних слов.       Будь счастлива — просил он тогда. Бросил, будто невзначай. Кора ужасный друг. Она не смогла выполнить даже такую простую просьбу.

Нас друзья, убитые горем, Со скалы развеют над морем. Ты пепел, я пепел.

      Кора поднимается со слишком холодной кровати. Теплее не становится, конечно же. Но и лежать без движения невыносимо. Коралина опускает ноги на ледяной пол, медленно, будто боясь рассыпаться (или того, что рассыплется все вокруг), встает.       Она бросает взгляд на выход из спальни. Может, в коридоре теплее? Кора даже подходит к порогу, но не осмеливается коснуться ручки. Она же знает, что там так же холодно. И в комнате дочери — холодно. И в объятьях мужа — холодно! И даже там, где раньше всегда было тепло, — там теперь пусто, пыльно, холодно!       Коралина жмурится до мушек перед глазами, лишь бы сонное сознание не подбрасывало образы прошлого. Но они все равно мелькают: то тут, то там, в полумраке видится знакомая улыбка, а ласковые руки тянутся вперед, чтобы согреть.       Кора резко подбегает к столу, находит дрожащими пальцами коробок и зажигает огарок свечи — не с первого раза, потому что спичка пляшет в руках. Неровный свет разгоняет образы, но это спасает ненадолго.       Взгляд падает на пустые листы бумаги — остались после работы Доминика. Пустые. Пустые…       Коралина, как в лихорадке, садится на стул и берет ручку. Кожу пачкают чернила, накопившиеся в кончике, и при скудном свете темные пятна похожи на золу.

Я видела это во сне: Умирает бумага в огне, Беззащитные письма летят В красно-жёлтый трепещущий ад.

      Как твои дела? Все ведь хорошо? Где ты сегодня побывал? Сколько новых историй у тебя накопилось? Расскажешь их? Придешь и подаришь? Кора всхлипывает — чернила растекаются от падающих на бумагу капель. Она пишет, пишет и пишет, обо всем подряд. О том, какой сегодня был красивый рассвет, как мимо окна пролетели две влюбленные ласточки, как у берега распускают корабельные паруса, как падает по ночам температура — и как же здесь холодно. И Коралина не замечает, как начинает писать раз за разом одно и то же слово. Всего одно, до самого конца страницы, пока есть место, пока ручка не начинает царапать по столу.       Вернись. Вернись, вернись, вернись, вернись!..       Кора не выдерживает. Закусывает руку, чтобы не завыть в голос, комкает лист, пачкая пальцы свежими чернилами — и, дрожа всем телом, швыряет в сторону свечи. Пламя задевает только уголок. Письмо (хотя, можно ли назвать письмом то, на что никогда не получишь ответа?) падает на стол. Секунду кажется, что все обошлось, только кончик слегка потемнел. Но с каждым мгновением почти невидимые рыжие пятнышки становятся все ярче, распаляются, крепнут — и Коралина в панике хватает разгоревшийся листок, подбегает к окну и выбрасывает прочь. Огоньки теряются падающей звездой где-то в холодной темной ночи. Уходят — и исчезают навечно.

Пепел — это для них навсегда, Слишком рано выходит звезда, Обгоревшие клочья небес. Ну, а я зачем ещё здесь?

      Коралина впивается пальцами в подоконник и смотрит туда в непроглядную холодную тьму. Туда, где исчезли последние теплые огни. Возможно, там и не так темно. Возможно, там и не так холодно. Возможно, если она…       — Что ты делаешь?       Кора в ужасе отскакивает от подоконника и, загнанно дыша, оборачивается. Пламя свечи трепещет, и в его мерцающем свете лицо Доминика кажется не то озлобленным, не то уставшим, не то не лицом уже вовсе, а какой-то жуткой маской. Вроде тех, что приносил Вирт — и потом долго смеялся с того, как Кора испугалась, когда он на нее выскочил с этим образом вместо лица.       — Ничего, — полушепотом отвечает Коралина. На фоне ее лепета голос Доминика только крепнет.       — Ты опять врешь?       — Нет. Просто душно стало…       — А свеча?!       Коралина поджимает губы и надеется, что Доминик не заметит блеск слез на ее щеках. Тщетно, потому что Доминик заметит — он заметил бы, даже если бы их не было. Но Кора хотя бы попытается. Из последних сил. Глупо так. Наивно. Как верить, что кто-то, кто ушел навсегда, вернется.

Это был случайный ожог И земля ушла из-под ног. Ты пепел, я пепел.

      — Приснился кошмар.       — Что за кошмар?       — Это неважно…       — Если бы это было неважно, ты бы не начала мне врать!       Коралина жмурится и глубоко вдыхает ледяной воздух. Ее снова начинает колотить, и уже кажется, что в кошмаре было не так уж и плохо. Там было жарко, тепло. А здесь…       Она открывает глаза — свеча уже не горит, а возле руки такой холод, что, кажется, начинает трещать кожа. Это странно, потому что от живого тела обычно исходит тепло. Коралина задыхается. От. Живого. Тела.       — Ладно. Тебе пора спать. Договорим утром. Но мы договорим, Кора.       Ледяные тиски смыкаются на ее руке и ведут от окна, в котором исчезли огни, к холодной кровати, где пламя только снится. И Коралине так холодно, что она уже не противится.       Это не имеет смысла.

Все на месте — цветы и трава, Ты сгорел — я осталась жива.