"Позолоти ручку'" но продолжение делает нейросеть

Случилось это в ту пору, когда Лиза была студенткой. Ездить из института приходилось до остановки «Автовокзал», поскольку жила она недалеко именно от неё. А где вокзал, не важно какой, там и цыгане. Подкараулят простачков, да и обдерут до нитки. Человек в чужом городе беспомощен, если его никто не встречает. Особенно молодые воспитанные парни и девушки. Не научили их отказывать старшим, вот и попадают впросак. А Елизавета была девушкой очень воспитанной, как-никак на преподавателя в университете обучалась. К тому же, скромный макияж и медного цвета коса ниже пояса дорисовывали образ отличницы и скромницы. Вот и подошла к ней черноокая дамочка в пышных юбках, надетых одна на другую, полагая, что нашла лёгкий объект для запудривания мозгов и обирания. — Ой, яхонтовая, подожди, спросить хочу. Лиза приостановилась. Цыганка ведь тоже человек. Вдруг у неё беда какая. Привыкла судить не по внешности, а по поступкам. — Скажи, яхонтовая, как до железнодорожного вокзала доехать? На каком автобусе? — продолжила златозубая, увидев, что смогла задержать наивную девчонку. Елизавета назвала номер автобуса и продолжила путь. Цыганка поняла, что «клиент уходит» и бросилась в погоню. — Подожди, за твою доброту, я тебе хочу что-то сказать. Порча на тебе. Женщина сделала. Ты её знаешь. Могу снять, знаю, как помочь. Тут же, лихо подскочив к Елизавете, вырвала у неё несколько коротких волосинок, развевающихся у виска. Не учла бедолага, что не любит девушка, когда посторонние её волосы трогают. Нахмурилась Лиза, и говорит: — Верни — ка мне то, что вырвала, а то хуже будет. На что получила ответ: — Не могу тебе отдать, порча на тебе, красавица. Чтобы снять, нужна денежка бумажная. Тогда я заверну в неё эти волосы и тебе отдам. — Какая ещё денежка? — фыркнула Лиза. — Ты что, сбрендила? Цыгане не берут денег. — Как не берут? А что же они тогда делают? Про золото рассказывают? — цыганка понизила голос и придвинулась к Елизавете вплотную. — Что тебе нужно за твои деньги? Говори быстро и по-хорошему. Я ведь могу и передумать. У меня их много. Хочешь сто рублей? — Сто рублей? Ах ты тварь! Цыгане берут только за одно доброе дело. А ты уже пять раз пыталась меня сглазить. — Тебя — сглазить? Да я тебя насквозь вижу. Так вот — тебя сглазили давно. У тебя чахотка. — Что ты сказала? Что-то я не слышала. Я никогда ничем таким не болела. Это, наверно, ты про меня сплетни распространяешь. — Ничего я не знаю про слухи, и не хочу знать. Цыгане не просят денег у русских царей. Они только отбирают. — Да тебе давно пора было на кладбище, — зашипела цыганка. — Была бы ты холерой. А так ещё гуляешь! — А ты уйди, — сказала Елизавета, чувствуя, что уже не выдержит этой сцены. — Что за манеры? — Я-то уйду, — протянула цыганка, — а ты гляди в следующий раз, прежде чем на людей кричать. — Я и кричать не хотела. Вы сами на меня накинулись. И ещё мой бумажник ограбили. Где я денег на лекарства возьму? — Тебе ведь никто не обещал, что эти деньги принесут счастье. — Вот уж не надо было о счастье говорить, — тихо сказала Елизавета. — От твоего счастья одни несчастья. — Ах, не надо было говорить? Ну так я тебе и добавлю. У меня есть рецепт. Он избавит тебя от чахотки. — От чахотки? Нет. Не может быть. Ты хочешь, чтобы я тебе заплатила? Цыгане не работают на других. — Ах, не хочешь? Не хочешь платить? Ну и ладно, я сама заплачу. Больше, чем ты скажешь. «Смотри…» цыганка протянула Елизавете белую руку, на которой темнел старинный перстень. Елизавета почувствовала, что от страха у неё подкашиваются ноги. Что-то холодное и острое коснулось горла. Она собралась закричать, но не смогла. Цыганка, взяв её за подбородок, повернула её лицо к себе. Елизавета увидела красный перстень, который цыганка приблизила к её глазам. В это мгновение она поняла, что боится. Действительно боится. Она ничего не могла с собой поделать. У неё началась самая настоящая паника, которую и описывать-то долго, сил не хватит. В горле стал скапливаться тяжёлый туман, а в глазах появилась синяя тьма. Потом что-то больно ударило её в правый бок и она потеряла сознание. Когда она пришла в себя, ей показалось, что голова у неё не кружится и она может стоять прямо. Елизавета попыталась сфокусировать взгляд, но увидела лишь стену в облупившейся побелке. Комната была тёмной и грязной, но в ней ощущалась необычная чистота. Освещение было тусклым, но не коптящим. В комнате, кроме самой Елизаветы, никого не было. Откуда-то снизу доносились звуки арфы, но слов разобрать было невозможно. Елизавета почувствовала тревогу и прижалась к холодной стене. Ей было страшно. Внезапно в комнату ворвался порыв холодного воздуха. Она опустила глаза. Дверь в комнату была открыта настежь. — Елизавета! — раздался громкий женский голос. — Иди же ко мне. Я жду. Елизавета повернулась и увидела высокую женщину в красном шёлковом платье. — Я не могу, — ответила она. — У меня закружилась голова. Женщина засмеялась. — Ты знаешь, почему я позвала тебя? — Нет, — сказала Елизавета. — Мне никто не говорил. Женщина подошла к ней и взяла её за подбородок. Глаза у неё были странные. — Это называется coup de grace, — сказала она. — На французской земле только так произносят предсмертные слова, прежде чем умереть. Елизавета испуганно попятилась. — Кто вы? — спросила она. — Что вам от меня надо? Женщина опустила руку. — Я Маргарита, — сказала она. — Ты скоро умрёшь. Я знаю, ты этого не хочешь. Но ничего не поделаешь. — Я не хочу! — крикнула Елизавета. — Это неправда. Ничего такого со мной не случится. — Успокойся, — сказала женщина. — Смотри мне в глаза. Я должна взять у тебя эту прядь волос. Они такие красивые. — Мне ничего не надо, — сказала Елизавета. — Отпустите меня. Вы просто издеваетесь надо мной. Я сейчас закричу. — Крикнешь? Ну кричи. Она протянула руку. Елизавета зажмурилась и запрокинула голову. Рука Маргариты скользнула по её лицу, и Елизавета ощутила холодный кончик лезвия у своего горла. Это было последнее, что она запомнила. Потом пришла тьма. Она пришла и прошла. Кто-то надел ей на голову белый саван. Елизавета открыла глаза и увидела вокруг себя неясные тени. Потом к ней приблизился мужчина в белом халате. Он сказал ей по-французски несколько слов. Она не поняла их значения, но вдруг поняла, что перед ней чужой человек. Она узнала его только по голосу. — Елизавета Андреевна, — сказал мужчина, — вы можете говорить? Елизавета закрыла глаза. Ей трудно было говорить, и говорить совсем не хотелось. Она вообще ничего не хотела. Она даже не помнила, как её зовут — кто она и откуда. Кроме того, ей не хотелось шевелиться. Она лежала на каталке в помещении с белыми металлическими стенами. По её телу катали странные грузы, и несколько раз к ней приближался врач. Но он не трогал её, а возвращался к своим делам. Она не хотела, чтобы её щупали, толкали и бормотали что-то непонятное. Она хотела покоя. У неё не осталось сил даже на то, чтобы вспоминать: кто она и откуда. В какой-то момент она вдруг совершенно ясно поняла, что это отделение интенсивной терапии. В стене напротив она увидела большую круглую дверь с надписью «О.М.» На двери был замок с цифрой «26». За дверью находился тот самый человек в белом халате, который разбудил её. Но он почему-то не вошёл в помещение, а остался стоять на месте, глядя на неё. Ей казалось, что она слышит звук его шагов. — Тридцать шесть тысяч, — сказал человек. — Верно? Нет, это не он. Это я. Ты помнишь, что произошло? — Я помню всё, — сказала она. — Но вот что это было, я не понимаю. Это какая-то игра, которая мне снится. — Игра? Это и есть игра. Играть можно разными способами. Каждый из нас вносит в неё свою лепту. Ты помнишь? — Помню. Я делала что-то нехорошее, да? И меня поймали? — Она подняла руку и провела пальцами по своей щеке. — Да, поймали. И били. Но я принёс тебе послание. Ты ведь знаешь, что это за послание? — Я… Я не знаю. И всё же не понимаю. Это должен быть кто-то из моих воспоминаний. — Из твоих воспоминаний? У тебя есть воспоминания? Какие? Какие ты помнишь? Если, конечно, они у тебя есть. Что такое память? Ты помнишь, как тебя зовут? Ты помнишь, кем ты была раньше? — Помню. Я была первым ребёнком. У меня было красивое имя. Я звала маму Кали, а отец называл её Кали. — Она не твоя мама. Она умерла, и ей теперь другое имя. — Как такое может быть? — Она ещё раз провела по щеке рукой. — Я думала, я помню её, а это были просто мои слова. — Ты помнишь своё имя. А ещё ты помнишь свои мысли. Всё то, что ты не в состоянии вспомнить сейчас. — Так что же? Как же это случилось? Я больше не помню ничего из того, что было раньше. — Твои воспоминания — это не ты. Они, так сказать, вещь в себе, и в этой вещи ты сама. — Это из-за того, что меня нашли и били? И эта тишина? Но я ведь должна что-то чувствовать! — Ты не можешь чувствовать, потому что ты вообще ничего не ощущаешь. Но это не так. — Нет, так. Я вспоминаю своё детство. Я помню маму Кали, а потом отца. А потом я вижу бабушку и маму Кали. Это точно я. Но я и сейчас помню маму Кали и папу. А потом я вижу старого жреца с сетью на голове. Я помню какого-то большого осьминога. А потом я вижу лодку с морскими ежами. А потом я вижу нового жреца с сетью на голове. Это я? Я? Нет. Это не я. — Она снова провела ладонью по лицу. — Что же мне делать? Я больше ничего не помню. Что мне делать? Кто виноват? Кто мне поможет? Я совсем ничего не знаю. — Нет, ты знаешь. Твой дух знает всё. Ты сама сделала так, чтобы это произошло. Произошло это, и всё. И другого выхода нет. Ты сама сделала так, чтобы не осталось другого выхода. Но у тебя есть выбор. Ты можешь молчать и просто ждать, пока всё не закончится. И потом всё станет ясно. Или же ты можешь идти дальше, пытаясь найти путь сама. Это будет твой выбор. Выбор был всегда. — Но я ничего не знаю. Ничего! — Она в отчаянии сжала кулаки. — Я не знаю, как мне быть. Я ничего не помню! — Просто слушай своё сердце. Это просто. Все люди так делают. Понять, что делать и как поступать, просто. Не быть сковаными условностями — совсем другое дело. Если хочешь, найди белый шнурок и повяжи его на шею. Всё остальное придёт само. И тебе не надо ничего делать. Есть только одно, чего нельзя делать. Нельзя ничего говорить другим. Слова не нужны. Ты сама будешь говорить всё, что тебе будет нужно. И тогда всё встанет на свои места. После этих слов Лиза почувствовала удар в затылок. Она потеряла сознание. Очнулась она уже в машине. Следующей была школа, где у неё были знакомые. Она знала, что со временем всё вернется в норму. Она знала, что надо просто ждать. А потом и что-то изменилось. Постепенно вернулась ясность мыслей. Но сама Лиза так и осталась стоять на распутье. Она не знала, что будет дальше. Куда идти? И чем всё кончится? Наверно, ей не стоило бы ехать домой. Все эти вопросы беспокоили её, но они ничего не решали. Ей казалось, что на них ответ в ней самой. Она читала много книг о поисках и нелегких встречах. Там была такая мысль: «Путь познания жизни часто ведет к смерти». Она не могла с этим согласиться. Она чувствовала, что это не так. «Путь познания жизни ведет только к смерти». Это было частью высшего принципа — жить для всех. Все остальное служило одной цели — движению к этой высшей цели. Скоро Лиза увидела в коридоре школы своих школьных знакомых. Они тоже о чем-то разговаривали, но при её появлении замолчали. — Что, наконец, случилось? — спросила она их. — Я чувствую, что всё уже произошло. Я не могла сделать выбор. — Да, — ответила Алла. — И мы решили… Ты поедешь с нами. С этого дня ты будешь нас сопровождать. — Как, куда? — не поняла Лиза. — Я не поеду с вами! И вообще, что это значит — «сопровождать вас»? — Мы выбрали для тебя ещё один этап. Мы хотим, чтобы ты на время заняла место твоей матери. — Которая умерла? — спросила Лиза. — Не надо. Это очень унизительно. Я хочу остаться с вами. — Ты не понимаешь, Лиза. Или ты, или твоя мать… Тебя выбрали из всех детей… С этого момента ты стала частью нашего сообщества. — А кто меня выбрал? — спросила Лиза. — Я ведь даже не знаю… Я ничего не помню! — Мы называем себя «сёстры Ш». Мы тоже проводим обряд «обряда посвящения». Вчера нас было одиннадцать. — Я ничего не помню, — повторила Лиза. — И вообще, от какой части тела я всё-таки должна отказаться? — Тебе все объяснят, — ответила Алла. — А пока ты должна участвовать в жизни нашего сообщества. Только так ты сможешь спасти свою мать. — Алла схватила Лизу за руку. — Мы хотим, чтобы ты осталась с нами. — Подождите! Я хочу узнать — а как вообще вы узнаете, от кого кому надо себя отказаться? — Ты задаёшь странные вопросы, Лиза, — улыбнулась Алла. — Ты же никогда не читала книг… Сейчас всё увидишь сама. — И она потащила Лизу за собой. — А как я узнаю, кто мне кого должен, если не прочитаю? — Это тебя не должно волновать. Каждая из нас понимает, что значит «отказаться», и понимает, кто кому может быть нужен. Мы же здесь не из-за мамы, а для твоего же счастья… Итак, Лиза, сейчас ты последуешь за нами. Мы покажем тебе, как всё устроено. Всё началось совсем недавно… Вспомни, как хорошо нам жилось! Разве мы не любили друг друга? Разве ты не хочешь жить вместе со всеми? Ты хочешь, Лиза? Хочешь? Хочешь? Хочешь? Хочешь? Всё получится! Мы не обманем тебя. Давай же… Ты всё равно уже здесь. И потом — это ведь наша тайна. Тайна, которая станет твоей. Так, может быть, перейдём к ней? — Тайна? Моя тайна? Не хочу! — закричала Лиза и стала вырываться. — Не хочу я никакого волшебства! Убирайтесь! — Лиза, всё уже давно готово, — сказала Алла, увлекая её за собой. — Всё уже готово. Теперь ты знаешь, как это делается. Идём! Начнём. Помнишь, как было хорошо? Ты хочешь этого, Лиза? Да? Или нет? Идём! Идём! Наконец они пришли в огромный зал, в котором чувствовалось что-то сказочное и неземное. Тут было множество людей. Они двигались тихо и плавно, словно сливаясь с тёмной массой ковра. Отовсюду долетали звуки музыки, от которых кружилась голова. У Лизы закололо в груди. Она чувствовала, что начинает успокаиваться. В конце концов, в зале был хоть один человек, с которым она общалась, и что-то у неё должно было получиться. Так почему бы не здесь? Вот только бы отвязалась эта дурацкая бумажка, которую сунула ей в руку Алла. Лизе никак не удавалось её рассмотреть, и она решила попробовать рассмотреть её когда-нибудь в другой раз. В эту секунду музыка смолкла. Елизавета увидела, что окружающие расступаются, и на ковёр рядом с ней ступает стройный молодой человек. Он был одет в белую рубашку с вышитым на груди золотым тигром. В левой руке у него был серебряный жезл. В правой он держал широкий меч, который покачивался в такт шагам, но не наносил удара. Лиза почувствовала волнение и беспокойство. — Я не вижу Вас, сударь. Юноша улыбнулся. — Обман зрения. Он взмахнул жезлом, и тёмный зал исчез. — Где мы? — спросила Лиза. — Это секрет, — ответил молодой человек. — Я его Вам открою, когда сочтём нужным. Внезапно музыка снова заиграла, и всё пришло в движение. Молодой человек повернулся к подносу с напитками, сделал короткий шаг и поднял с него бокал. Лиза заметила на его ладони знакомые золотые письмена.  — Ваш напиток, сударыня, — сказал он, оборачиваясь к Лизе. — Что это? — спросила она. — Вино молодости, — ответил юноша. — А что это? — спросила она. — Напиток вечной любви. — Простите, но для верности я хотела бы убедиться, что это именно то, что я вижу. — Как вам угодно. — Юноша сделал плавный взмах жезлом, и над столом снова появилось лёгкое розовое свечение. Девушка сделала крошечный глоточек. — Вы ошибаетесь. Это не вино. Это белила, — сказал молодой человек. — Вам понравилась музыка? Он поклонился от всей души. — В самом деле, музыка необычная, — ответила Лиза. — Особенно, когда играют на флейте, похожей на тамбурин. — И то верно, — согласился молодой человек. — Зато как они танцуют! Просто уму непостижимо. — Они что, правда танцуют? — недоверчиво спросила Лиза. — Ничего себе! И всё это на больших каменных плитах? — Вот как вы можете судить о моей родине. Говорите о ней с таким недоверием! Словно у вас там никогда не было такого дива! — Было. Ещё как. По мне, так мы даже на Земле не видели ничего подобного. Знаете, милый, давайте называть вещи своими именами. — Я буду называть вещи своими именами, если вам так угодно, — согласился юноша. — Так чем вас угостить? Кока-колой? — Да нет, спасибо, — ответила Лиза. — Мне пить пока не хочется. Я бы съела что-нибудь вкусненькое. — Покушаете в соседней комнате, — сказал юноша и исчез за дверью, которую сразу же закрыл. Через некоторое время он вернулся с серебряным подносом, на котором дымились два небольших кувшина с густой тёмно-красной жидкостью. В одном из них была какая-то ярко-желтая субстанция, похожая на густой кефир, только несколько гуще. У второй ёмкости края были тёмно-коричневыми, и Лиза угадала в ней сгущённое молоко. По бокам сосуда белели стилизованные изображения шоколадных сердечек. Увидев, что Лиза удивлена, юноша усмехнулся. — Это мюнхенский шоколадный ликёр с Коха. — Разве это делают на Коха? — спросила Лиза. — Я думала, что он производят в Ливерпуле. Впрочем, и это вполне возможно. — Нет, — ответил юноша. — По-настоящему наш ликёр делают только в Кельне. — Но почему именно в Кельне? Я думала, что его производят и в Мекленбурге. Или в Польше. — Можно и так сказать, — ответил юноша. — Но наши инженеры по моей просьбе изменили технологию, и получился именно мюнхенский ликёр. — Кельн, где Кельн… — пробормотала Лиза, пытаясь прочитать название на серебряной этикетке. — Майн Кельн? Впрочем, теперь это практически одно и то же. А что здесь написано? Как вы назвали напиток? У него ведь должно быть название. — На шрифтах того времени это не помещалось. Теперь можно. «Новогодняя струя». — Интересное название, — сказала Лиза. — А что значит «Новогодняя струя»? Что-то связанное с Кином? — Нет, что вы, — улыбнулся юноша. — Это именно струя. А название как раз возникло в Германии, в рамках закона об охране исторических памятников. И мы, кстати, тоже придумали его по аналогии с «Новогодней струёй», только в духе минимализма, без полов. — В духе минимализма? — переспросила Лиза. — Как? А вы не боитесь, что я употреблю это название на всю катушку? — Вовсе нет, — ответил юноша. — Вы просто не сможете понять его во всей полноте. — Это как? — удивилась Лиза. — Во всю мощь? Или и того хуже? Или… Или как? А-а… Тогда понятно. — Кельн — это просто сладкий ликёр из морошки, — сказал юноша. — Просто морошка. — Разве в Европе любят морошку? — удивилась Лиза. — Может быть, потому что здесь холодно и ветры дуют? И поэтому? — Может быть, — улыбнулся юноша. — Но сейчас для этого нет повода. Тут не холодно, потому что не дуют ветры. А снег бывает один раз в году. И под Рождество тоже. — Ну, не знаю, — сказала Лиза. — А как насчёт сияния и запаха озона? — А это как раз вы чувствуете. Лёд. Когда вы его трогаете, вы его касаетесь. — Понятно. Значит, ни то, ни другое не используется. Никогда. Непонятно. Так чем же я, по-вашему, должна воспользоваться? — Она сделала глоток. — А вкусно. Просто объедение. Ничего не скажешь. Но разве этим всё сказано? Разве это настоящая реклама? Это-то? — Вдруг, закружилась голова, и ей пришлось ухватиться за край стола, чтобы не упасть. — А что же, по-вашему, настоящий рекламный слоган? — Настоящее рекламное предложение должно воплощаться в жизнь как можно полнее, — ответил юноша. — Поэтому рекламные слоганы должны воздействовать на человека так, чтобы он верил в их истинность и получал от них пользу. — Но ведь ничто не может объяснить людям, что они должны в действительности покупать, не так ли? — В глазах потемнело. — Ах, как всё грустно… А про что это говорится? — Про того, как сбываются мечты. Иногда до слёз. Но это, естественно, не о вас. — Почему это? — вяло спросила Лиза. — Может, обо мне. Я вон даже книгу про себя прочла. — Про кого это? Про вас? — изумился юноша. — Я тоже такую видел. Вроде про консультанта, который много зарабатывает. Глаза девушки закрылись. Она почувствовала приближение обморока. Юноша терпеливо ждал. Через несколько минут Лиза потеряла сознание. Она ничего не помнила из того, что с ней произошло в следующие полчаса. Очнулась она на кровати в своей квартире