за руку

сереже шестнадцать, он тонкий и несгибаемый, слишком угловатый и смешной на той своей единственной официальной школьной фотографии (пиджак на нём, конечно, с чужого плеча, заботливо накинут на плечи чужими руками и выглажен ими же), он - вечно в себе, в книжке, в картине, в песне из одного барахлящего левого наушника, но для одного человека - всегда из себя, наружу словами, пальцами-иглами верфей, плечами-разводными мостами, наружу глазами такого голубого цвета, которого не бывает в петербурге, глазами-сводами "афинской школы" рафаэля. кофе два в одном, мой свитер - его, он на полу ванной комнаты в истерике - я рядом с ним, вынимаю осколки зеркала из ладоней (поцеловать бы их), он читает - я прошу его не сидеть на холодном полу (согреть бы его, согреться бы о январский костёр его волос). олегу семнадцать, он весь из теней в дворах-колодцах, расчерченный, как улицы, по линейке, вырисованный-выгравированный углем по серым стенам. его шаг - полет ножа-бабочки, перезвон кандалов дверных цепочек, шорох полупустой пачки сигарет в кармане. в нём все однотонное и он сам весь в однотонном, его голос тяжелый, как поступь статуи командора (но для одного человека - плавяще нежный, для одного человека его голос - вторая дорожка к песне из барахлящего левого наушника), застрявшие комом слова в его горле - полноводье невы, крапинки в его глазах - редкие лучи ржавого солнца.

***

- я тряпка - уставшая улыбка на лице сережи хуже слёз - извини, что со мной всегда так... тяжело. олегу хочется закричать, закрыть глаза и уши, лишь бы никогда, никогда этого не видеть и не слышать. у его маленькой драгоценности разъезжаются ноги от усталости после долгой истерики - ноги в темных джинсах, на фоне светлого кафеля кажущиеся ночными фонарями, ноги-спички (он весь, весь спичка - волосы потухли, прилипли к лицу, его бы переломать и выбросить, а олег будет чиркать и зажигать снова, каждый день, каждый раз когда потребуется, он будет его кремнем и порохом раз за разом). сережа тяжело опускается на пол мужского туалета эрмитажа. его отчаянно хочется взять за шкирку и приказать встать, поправить свитер, вытереть слезы и вернуться к экскурсии. но с ним так не получится. где сережа и его огромные глаза-трясины, а где армейская дисциплина, которой олег привык строить свои собственные мысли? нет, сережа оживает от его ласковых слов, а не от приказов, оживает, когда грубые руки касаются его влажной щеки, когда держат его ладони в своих - искры от сцепленных пальцев, как от короткого замыкания, как от убаюкивающего покалывания электричества. - олеж (милый)... пойдем отсюда, пожалуйста (забери меня отсюда). - он жадно хватает воздух, будто только вынырнул из воды, и олегу хочется быть его кислородной маской - плевать я хотел на эту экскурсию. здесь так душно. - всхлип - мне так душно. - сережа падает носом в сгиб его локтя, и, наверное, неосознанно хватается пальцами за край футболки. стены кабинки давят, для двоих человек тут и правда слишком тесно, н̶о̶ ̶е̶с̶л̶и̶ ̶б̶ы̶ ̶о̶н̶ ̶з̶а̶х̶о̶т̶е̶л̶ ̶п̶о̶ц̶е̶л̶о̶в̶а̶т̶ь̶ ̶е̶г̶о̶ ̶з̶д̶е̶с̶ь̶,̶ ̶е̶с̶л̶и̶ ̶б̶ы̶ ̶п̶р̶и̶ж̶а̶л̶с̶я̶ ̶б̶л̶и̶ж̶е̶,̶ ̶б̶ы̶л̶о̶ ̶б̶ы̶ ̶в̶ ̶с̶а̶м̶ы̶й̶ ̶р̶а̶з̶. - (спаси меня забери меня забери меня). олег заберёт его отовсюду, где ему плохо. сережа скажет, что хочет сбежать - и олег не задумается ни на секунду, сбежит откуда угодно, от кого угодно, спасет его, укроет одеялом рук и карнизами бровей, немного шершавым поцелуем в лоб. если будет нужно, спрячет сережу от его же ночных кошмаров, разгонит тучи, появляясь на сером коне и со шпагой, разрывая в клочья воронов, кружащих над его головой. сережа - разбитая камера, моргающая над размыленным городом, программа с ошибкой, которую разобрать бы бережно на строчки кода и изучать изучать изучать, сережа - цветок подснежника на обочине трассы в середине апреля, который усердно и упоенно топтали ботинком, а он все равно дал ростки. сережа - луна, его глаза контролируют приливы и отливы. олег - солёное море. олег на луну во́ет. мостовая неровными шоколадными плитками подгоняет вперед две пары ног, унося дальше от дворцовой площади, дальше от картин и скульптур, которые сережа может назвать по памяти без подсказок, дальше от десятого "а" класса на экскурсии, дальше от резкого вскрика, голоса в голове, брызнувших из глаз слёз, дальше от душной кабинки туалета, дальше от любого места, где сереже плохо, а значит где олегу плохо тоже. (но его "плохо" - паразитирующее отчаяние, его "плохо" - осознание, что сколько бы он не спасал, сережа все равно будет захлёбываться от слез и голосов снова, снова, и снова). пока снова не наступило - сережа крошечный и нелепый на фоне мутной реки, вызывающий сонное марево над городом на дуэль своей хитрой улыбкой, своей яркой одеждой (пока что случайной, чужой и безвкусной, но он обязательно вырастет, разбогатеет, станет известным, будет одеваться так, что у олега будут подкашиваться ноги от одного взгляда на него. будто они сейчас не подкашиваются. будто возможно быть ещё более красивым). пока снова не наступило - он статуя из фарфора и он же вандал, исписавший себя краской из баллончика, даже из всех статуй выделивший себя, вырезавший из камня, выставивший вперёд. сам себе пигмалион, сам себе галатея. пока снова не наступило, олег позволяет себе это глупое ноющее чувство в груди. (влюбленность ужасно чешется где-то между горлом и животом, пульсирует, скручивает его в узел). сережу хочется взять за руку. (дурацкие навязчивые мысли, дурацкие навязчивые взгляды - не его, и у них с сережей все не так. не то. точнее, это именно то самое чувство, но они не... ну... пара. пары сходятся и расходятся, ревнуют, ругаются, изменяют, жалуются друг на друга знакомым, обрывают телефонные разговоры, не давая объясниться, хлопают дверьми, дерутся иногда, пары женятся и разводятся, стремятся друг другу наврать побольше и насолить покрупнее, пары друг друга попросту не знают. сережа и олег - знают. и таким странным сравнением они бы оба обесцветили и обесценили эту, ну, любовь получается. любовь? гадость. сережа разумовский? синоним, к сожалению.) город - всегда под стать олегу, топящий молчанием, весь полностью сделанный из геометрии серых зданий, его дворы - просветы меж передних зубов, город свистит и нашептывает на ухо свою серую геометрическую тоску, окунает головы в каналы и упивается предсмертным бульканьем, упивается законченными, заточенными как гранит о неву жизнями, застилает глаза туманом. (будь сегодня город именно таким, олег непременно схватил бы сережу за руку - иначе потухшая свеча его волос растворилась бы в дымке, и так страшно было бы его терять, так страшно отдавать в цепкие петербуржские лапы.) сегодня же город другой, сегодня город - апрель. апрель выкручивает насыщенность красок петебурга, в апреле дышится легче, он вытесняет туман и едкие отходы, в лёгких набухают почки (так сильно хочется взять его за руку), в глазах из облаков только чей-то случайный сигаретный дым. только в своей черной куртке, в своих черных волосах олег на фоне апреля - клоун пьеро. сережа в олимпийке поверх свитера совсем наоборот, наперекор вытянутым как по струнке спинам и сужающимся кверху колоннам - соткан из апреля, создан апрелем, он апрель и есть. сегодня весь город под стать ему. его покрасневшие пальцы, горящие глаза, горячечный румянец, горячий воздух, выходящий изо рта облаком, горчичная олимпийка. слишком теплый для петербурга. слишком довольный для сережи разумовского. весь он слишком, слишком, слишком. слишком много говорит наедине, и слишком мало - на людях. слишком часто хлопает ресницами и растерянно моргает, когда кто-то смеет повысить на него голос (переигрывает. переигрывает ли? олегу не видно за алой пеленой ярости). слишком искренне заинтересован, наблюдая за тем, как этот кто-то корчится от боли и сплевывает кровавую кашу с зубами. слишком нежно целует разбитые о чужие зубы костяшки олега. а ведь, наверное, олег мог бы и убить ради него. да, точно мог бы. нужно быть абсолютно слепым и абсолютно тупым чтобы даже допустить мысль о том, что он чего-то не сделает ради робкой торжествующей улыбки на лице сережи. нужно быть безумцем, чтобы не любить его. олег свернул бы городу шею, выложил бы каждый шпиль, как домино, очередью к его ногам, не задумываясь ни на секунду сложил бы петербург гармошкой, как туристическую карту, и принес бы ему в зубах, чтобы тот прочёл за утренним чаем, полюбовался и выбросил в мусорку. а его, олега, почесал за ухом. две фигуры в расступающихся морем перед ними переулках - два десятиклассника-пророка, телохранитель и его телохранимый, арт-дилер и неизвестная картина известного творца. (слишком известного, того самого творца, который пахнет как бабушки в церкви, как какие-то благовония, от которых хочется кашлять, как поход в церковь для двух детдомовских мальчишек. сережа - божье создание, разумеется. сережа - божье создание - разумовский.) город ловит на себе две пары одинаково горящих, одинаково угрожающе влюбленных глаз, мол, убери от него свои руки-тени, если тебе дороги расходящиеся во все стороны вены каналов. если ты не хочешь, чтобы я перерезал тебе сухожилия мостовых, лучше даже не смотри в его сторону, лучше молча уступи мне. они скрываются от воображаемой погони душных эрмитажных залов, олег растворяет в себе его недавний кошмар, топит в разговорах холодный пот. (апрель шепчет ему на ухо голосом сережи что-то про статую, которую он успел зарисовать, шепчет что-то бархатное, светлое и почти-не-обжигающе теплое, шепчет, шепчет, шепчет, а олег слушает, слушает, слушает.) были бы они в месте, чуть-чуть похожем на дом, положил бы его голову себе на плечо, пустил бы его руки под черную футболку и держал рядом, пока не понял бы, что уже не он греет, а греют его. дом там, где он, так что петербург станет их дворцом, даже против своей серой петербуржской воли. пока что на улицах их любовь - загнанный в угол щенок, на улицах глаза - дула пистолетов, улицы все такие же чужие, но это изменится, когда сережа полноправно вступит в свои владения, ведь олег уже давно подарил ему каждый миллиметр этого города вместе с первой (и последней) сережиной сигаретой. если честно - пытка, идти рядом с ним (с ветреной стороны, конечно, чтобы спасать его от холодных порывов) и так отчаянно хотеть украсть с одним нежным прикосновением все, что его мучает, до дрожи хотеть поцеловать его, а из всего этого иметь возможность только заглянуть в его глаза и поймать короткий вздох на своей шее, когда он случайно соскользнет со ступеньки у спуска к реке и засмеётся над самим собой. - видишь группу людей? справа, в основном старики и мамы с детьми, плюс экскурсоводка - сережа все ещё стоит на носках, вцепившись мертвой хваткой в чужую черную куртку, и только благодаря этому балансируя на краю гранитной ступени. олег хмыкает и кивает. - давай подберёмся к ним и послушаем, что рассказывают. пожалуйста. - ты сумасшедший. мы же только чудом сбежали с одной экскурсии, а тебя уже прибило к другой. ставлю сотку, у тебя в заднице радар на то, что кто-то рядом занудничает. сережа якобы обиженно опускает глаза, но олег знает, что они, два девятых вала, ярче прежнего блестят под пожаром его волос. он, конечно, хотел бы сказать ему что-то другое, что-нибудь красивое и поэтичное, назвать его не сумасшедшим, а до охуеть какого болезненного водоворота в животе прекрасным, головокружительным, завораживающим до покалывания в кончиках пальцев, назвать каким-нибудь словом, которое значит "у меня челюсть отпадает и больно стукается о мостовую каждый раз, когда ты на меня смотришь". воспаленные влюбленные мысли сами пытаются генерировать синонимы. ты невероятный (этого слова недостаточно). ты удивительный (этого тоже). ты - единственное, что имеет значение для меня, и если бы кто-то попытался забрать мои воспоминания, то я бы плакал (я не умею, но я бы постарался) и умолял бы оставить только одно-единственное. (воспоминание о твоём коротком, обжигающем поцелуе на моих губах, конечно же). я прокручиваю его в своей голове каждый вечер перед сном, потому что после этого мне снятся самые нежные, самые рыжие сны, потому что в них вместо звёзд искры твоих веснушек. потому что в них - ты. они перебегают через дорогу и останавливаются чуть поодаль, сережа жадно подслушивает слова экскурсоводки, хоть олег и уверен - он сам мог бы рассказать больше, ярче, лучше. этот город всегда был только его, только у его ног (ведь он сам туда его положил), было бы странно даже подумать о том, что сережа может что-то про него не знать. сережа смотрит на барельеф здания, олег - на сережу. положить бы руку сейчас на его шею, поймать взгляд бегающих глаз на себе (как бы сейчас согрел его этот взгляд! ведь он знает - на него посмотрели бы любопытством и преданностью, знает, что рыжая преданность с голубыми глазами ничуть не меньше его собственной. олег бы и не подумал ревновать его к барельефам и горельефам, книгам или альбому с рисунками. знает, что он - единственный, кому можно не только смотреть, но и трогать. олег никогда бы не заставил его выбирать, нет, не в этой жизни, где он любит и где любят его). руки в карманах покалывает от жёсткой подложки куртки, от фантомного ощущения сигареты на пальцах, от ещё более фантомных воображаемых прикосновений. он не сразу замечает, что экскурсоводка, судя по всему, увидев, что ее подслушивают те, кто не платил за ее нудные и бессмысленные слова, двинулась дальше, а сережа так и остался стоять. его пальцы-медные-трубы забираются в чужой карман и сжимают чужую ладонь. - я весь день думал о том, как сильно хочу взять тебя за руку.