Земля обетованная

Ариана возвращается с работы. Вокруг тихо, и лишь подошвы ее туфель стучат по мостовой. Шесть вечера, в церкви на другой стороне улицы колокола созывают людей на вечернюю службу. Все обыденно и привычно. Вдруг нечто — неожиданное движение — приковывает внимание Арианы. Она тут же поднимает глаза. Но ничего не изменилось: кроны деревьев колышутся на ветру, нескольких бездомных стоят перед широким освещенным окном церкви. Желтеющие листья, красный кирпич, одеяла и тележка из супермаркета, наполненная скромными пожитками ночующих на улице. Неужели показалось? Что же там было, на другой стороне улицы? Задавая себе один и тот же вопрос, Ариана торопится домой. Выйдя из метро на площади Виктории Луизы, пройдя через высокую арку и внутренний двор, Ариана открывает тяжелую дверь подъезда и поднимается по лестнице. Надо поговорить с Соломоном, если он уже дома. Ей это не помешает. Последнее время Ариане в голову лезут дурацкие мысли — о том, что кто-то следит за ней, бесшумно ходит за ней по пятам, готовится напасть. Кому может понадобиться на нее нападать? Конечно же, никому. Это все глупости, пустые волнения из-за усталости на работе. “Фантазии”, — внутренне улыбаясь, думает Ариана. Надо забыть об этом. Это лишь морок, преследующий ее, остатки ночных кошмаров. Она открывает дверь квартиры. Внутри тихо, и чем дальше по коридору она идет, тем больше ее охватывает чувство непривычности происходящего. Чувствуя необъяснимый страх, она вспоминает, что замок на двери подъезда был сломан. В ванной горит свет. — Соломон? — зовет Ариана. Она точно помнит, что выключила все лампы. До нее доносится странный запах. Она медленно входит в ванную комнату. Матовая ширма задвинута, но за ней она видит большой темный силуэт. Ариана, протянув руку, отдергивает ширму в сторону. Она видит Соломона, лежащего в ванне прямо в черном выходном костюме и в туфлях, ноги подтянуты к груди. Его глаза закрыты, голова откинута назад, так что видна шея и выступающий кадык. — Соломон? — снова спрашивает Ариана. Он молчит. Ей кажется, что он не дышит. —*— “сон — первый — Я бегу через лес. Ночь. Месяц, как прожектор, прорезает темно-синее небо. Где-то вдали слышится волчий вой. От ветра шевелятся листья на деревьях, и этот звук похож на доносящийся со всех сторон шепот. Я тороплюсь. Под ногами хрустят ветки. Деревья разверзаются вокруг тропинки бесконечным коридором, как в старой, плохо прорисованной компьютерной игре. Тропа становится шире, в конце — яркое пятно света. Я вылетаю в это слепящее отверстие и понимаю, что вокруг меня сцена оперного театра. Зрительный зал пуст, и только лампы освещают декорации в форме деревьев и задник с намалеванными на нем зелеными абстрактными формами. Красные бархатные сидения уходят вглубь бескрайними рядами. Я выбегаю за сцену, спускаюсь вниз, бегу дальше — по таким же безлюдным серым коридорам. Проверяю двери: все они, кроме последней, закрыты на ключ. Замок на этой двери сломан. Я распахиваю ее под громкий стук собственного сердца. На полу лежит человек — это Соломон. Я переворачиваю его на спину, и вся передняя часть его тела — рубашка и рабочий фартук — запачканы кровью. Кровью полностью покрыта и его шея, и я, убрав его бороду в сторону, вижу под ней зияющую рану. У него перерезано горло. Все мое тело сводит судорогой. Мне кажется, это от ужаса, но вскоре я понимаю, что просыпаюсь. Резким движением невидимой руки меня вырывает из комнаты — сигнал того, что сейчас я вернусь обратно в жизнь”. — * — Ариана заходит в квартал Роттир, чтобы взглянуть на проект Соломона. Это комната с макетом леса внутри — пол из матрасов с эффектом памяти, поролоновая архитектура света, пластмассовые птицы на деревьях из старой упаковки и пластмассовая же белка с орешком. Полностью из рукотворных материалов, лес задуман производить впечатление настоящего, дать человеку опыт пребывания на идиллической полянке. Какая ирония по отношению к экологической борьбе последних лет. Хотя здесь, кажется, ирония в том, что Соломон задумывал свой проект вполне серьезно и не собирался ничего критиковать. Ариана проходит по тропинке, вспоминая недавний сон. Когда она бодрствует, сны не пугают ее. Но они такие подробные, насыщенные деталями вроде запахов, звуков и текстур ткани, что она ощущает себя в них намного правдивее, чем в этой лесной комнате. Птицы с ярким пластиковым оперением очень похожи на живых, и все же они мертвы. Что есть реальность, а что сон? Ариане порой снится, что кто-то умирает. Часто, пробудившись, она слышит, как громко бьется ее сердце, и от страха ей хочется кричать. Иногда у нее дрожат руки. Она хорошо помнит, как выглядит и пахнет свежая кровь. Возле павильона Соломон разговаривает с парочкой посетителей, возвышаясь над ними на добрые двадцать сантиметров. Рядом возводят временный зал — коридор забит досками, ведрами с краской и запечатанными в упаковочную бумагу картинами в рамах. Смотрителей, как обычно, нет, и по бесконечно длинным коридорам квартала Роттир, когда-то бывшего школой-интернатом вильгельмовской эпохи, бродят редкие любители искусства, переступая через стройматериалы. Дверь женской уборной опечатана. — Простите, — на ломаном английском обращается к Ариане женщина в берете. — Вы не знаете, где здесь еще один туалет? — За углом, — показывает Ариана. — Только будьте осторожны, там могут быть инсталляции. — Инсталляции? — переспрашивает женщина. — Да, например, провода, идущие от розетки к унитазам. Не пугайтесь, это муляж. Когда женщина с недоумевающим видом уходит, Ариана направляется к Соломону. Прошло уже много лет с тех пор, как они встретились, но она все еще часто, словно впервые, смотрит на его родное, покрытое первыми морщинами лицо. Соломон приехал из Америки сразу после старшей школы, не зная ни слова по-немецки, теперь же он говорит без четко выраженного акцента и даже немного старомодно — потому что читает много немецкой поэзии. Он одет в один из своих сшитых на заказ костюмов — в тот, который из итальянской шерсти цвета антрацит, — и только красный галстук выдает, что Соломон не такой уж скучный, каким пытается показаться. Ариана подходит и вежливо ждет. — Мы бы очень хотели посетить какую-нибудь из ваших выставок, — говорит женщина в бежевом пальто и с короткой стрижкой. — Нам с мужем понравилась ваша лесная комната. Современное искусство редко бывает таким добрым. Вы сами красили стены и пол? — Да, разумеется, — с улыбкой отвечает Соломон, вытаскивая из кармана бумажник с визитками. — Вот, пожалуйста. Тут записан адрес моего сайта. Вы можете записаться в фокус-группу для нового проекта. — И что же это за проект? — дама прячет визитку в сумку. — Мы с удовольствием примем участие. — Это пока тайна. Но могу вам сказать, что это исследование станет основой моей диссертации. — А из чего сделан пол? Похоже на мой матрас, — смеется спутник дамы, пожилой мужчина в очках. — Это и есть матрас. Я заказал несколько — под размер павильона — и расписал. — Замечательная идея. На такой пол всегда можно прилечь, если утомился. А что еще у вас можно посмотреть? — В основном выставки рисунка. Но я чего только не делаю. У меня много инсталляций — молельня, постапокалипсис, деревенский дом. Пытаюсь передать атмосферу, не используя очевидные символы. В молельне, например, была лишь чаша и подушечка для коленей. Ну и немного церковной музыки, — Соломон замечает Ариану и посылает ей едва заметную улыбку. Он рассказывает, что любит инсталляции, несмотря на то, что получил образование живописца, но не упоминает о таких спорных проектах, как комната с членами, сделанная на бакалавриат, или резиновая крайняя плоть Иисуса Христа в чаше. Члены Соломон долго лепил из гипса и относился к этой работе с презрением, хотя она и подарила ему заслуженный диплом. К крайней плоти Христа у него было более теплое отношение - возможно потому, что она символизировала для него связь с его мистическими, вероятно никогда не существовавшими предками. Посетители уходят. Соломон обменивается парой слов с группой туристов и поворачивается к Ариане. — Как тебе комната? Вышло вроде неплохо. — Похоже на твои декорации к “Волшебной флейте”. Немного ретро. Мне нравится. — Ты смогла почувствовать себя внутри леса? — Ну… — Ариана думает, стоит ли ей обмануть его, чтобы поддержать, но в итоге не выдерживает и улыбается. — Не сердись, но я так и не смогла забыть, что иду по матрасу из “Икеи”. — На самом деле, — Соломон понижает голос, — я тоже. Все время вспоминаю, как клеил этих белок. Какой уж там реализм. Ариана смеется — в последнее время с ней это происходит нечасто. — А ты чем сегодня занималась на работе? — Пыталась объяснить школьникам принцип работы гобоя. Как обычно, завтра они уже забудут, что это вообще такое. А я ведь только недавно привыкла к тому, что Бетховен — собака. Соломон приподнимает брови. — А разве это не собака? — Лучше не шутить так с человеком, который целый день провел в окружении семиклассников. — Ты устала? — Нет, все хорошо. — У тебя лицо бледное. — У меня просто цвет кожи такой, вам ли не знать, герр художник. Соломон усмехается, кладет руку ей на плечо, и она проскальзывает в его медвежьи объятия. — В чем дело? — он устраивает подбородок на ее голове. — Все в порядке. — Я вижу, что это не совсем так. — Нет, правда, все хорошо. — Ладно, — послушно соглашается он. — Когда ты освободишься? — Через час. Если подождешь немного, то пойдем домой вместе. Ариана гуляет по Роттиру. Дожидаясь Соломона, она проходит через другие выставочные залы и отмечает, что ее глазу не за что зацепиться. Она любит современное искусство, любила еще до того, как стала жить вместе с художником, но невозможно сравнить местные потуги в высокую мысль с экспозициями Гамбургского вокзала или проектами Академии искусств. Ариана долгое время пытается понять, что именно заложено в хаотично размазанных по белой стене пятнах кетчупа, но так и не приходит к однозначному выводу. Это могут быть как следы убийства, так и менструация. Композиция называется “красное на белом”, и это глубокомысленное название тоже не пытается приблизить зрителя к разгадке. Вскоре Соломон заканчивает и они выходят на улицу. Берлин обычно остается равнодушен к сменам времен года, и плохая погода всегда выглядит одинаково — мелкий дождь, тучи и мокрые камни улиц старого города, так что не поймешь — март или декабрь. Солнце прячется уже месяц, и под этим безликим серым небом невозможно не потерять ход времени. В одном из залов Роттира приоткрыто окно и оттуда, как отзвук параллельной реальности, доносится музыка Верди. — Я немного скучаю по опере, — задумчиво говорит Ариана. Она имеет в виду те годы, когда сама находилась в оркестровой яме. Но Соломон понимает ее иначе. — Так давай сходим. Я тебя приглашаю. — То есть ты украл мою идею? Может, это я тебя приглашаю. — А что мне делать, — Соломон улыбается, — если у меня никогда не бывает хороших идей? У меня вообще нет фантазии. Остается только заимствовать чужое. — Для своих проектов ты тоже воруешь идеи? — Все художники воруют. Главное, делать это незаметно. Соломон подставляет локоть, и Ариана берет его под руку, вспоминая, что он приснился ей мертвым. У него была перерезана шея, и кровь капала на его рабочую одежду. Почему ей снятся такие сны? Они проникают в реальность, не отпускают ее, даже когда она не спит. Она крепче сжимает плечо Соломона. Ее черные туфли стучат по камням мостовой. Бордовые оксфорды Соломона по сравнению с ее обувью просто огромные, он носит сорок седьмой размер. Он такой большой, но достаточно одного разреза, чтобы его убить. Человеческая жизнь такая же хрупкая, как хрустальный бокал. Ариана поднимает голову и видит, что все это время Соломон на нее смотрит — со смесью нежности и какого-то невероятного спокойствия, которое всегда появляется на его лице, когда рядом нет посторонних. — Ты задумалась, — говорит он. — Я это вижу. Может, все же поделишься? Ариана вздыхает. — Ты часто снишься мне мертвым, — признается она. — И я не знаю, почему. Это началось около года назад, когда у меня был плохой день, и мне стала мерещиться всякая ерунда по дороге домой. Вроде ничего особенного, но после мне начали сниться кошмары. Сначала они приходили раз в несколько месяцев, а теперь чаще и чаще — ты лежишь в каких-нибудь мастерских, у тебя вся грудь в крови. Я подхожу к тебе и вижу рану на шее. Просто сон, но я не могу его забыть. — О, дорогая, — говорит Соломон. — Звучит ужасно. На самом деле, так ужасно, что мне, возможно, стоит сделать из этого проект. Больница ужасов. — Только попробуй. Эту идею я тебе запрещаю воровать. — Прости, глупая шутка, — он наклоняет голову. — Так и быть. — А как ты думаешь, похоже было, что я сам зарезал себя какой-нибудь пилой для дерева? — все же не может удержаться от любопытства Соломон. — Или меня убил другой персонаж? — Знаешь, я не могу так спокойно говорить о твоей смерти. Он кладет свободную ладонь поверх ее руки и крепко сжимает. — Я здесь. Все в порядке. Темнеет. Они обсуждают ужин — в их семье обычно готовит Соломон. Он собирается делать тосты с бататом и хумусом, потому что их цвет будет красиво гармонировать с оранжево-красным осенним букетом в кухне, а все кулинарные идеи Соломона основываются на сочетании цветов. Соломон говорит, что ждет письмо из фонда Джона Порта. Сегодня решится, сможет ли он получить грант для написания докторской. Он хочет сделать междисциплинарное исследование о том, как медиа-информация может воздействовать на человека и как меняется из-за этого его восприятие реальности. — Короче говоря, — добавляет Соломон, — я собираюсь задвинуть фокус-группе какую-нибудь ерунду под видом истины и посмотрю, насколько они поверят. Он обожает имитации, поэтому часто обращается к визуальному обману. Но для этого нужны деньги. Матрасы из ИКЕА, да и весь остальной реквизит, совсем не дешевы, а Соломон и так перебивается от заказа к заказу. Ариана знает, что это его угнетает. Ему непросто смириться с тем, что он не может зарабатывать достаточно, чтобы не жить временами за счет Арианы. Преподаватели в школе получают много, свободные художники — не очень. И теперь, обсудив грант, Соломон и Ариана снова переходят на вопрос денег. Соломон жалуется, что ему в очередной раз отказали в работе. — В этом нет ничьей вины, — говорит Ариана, — просто люди начинают ценить искусство только тогда, когда автор уже умер. И тут же осекается. Дойдя до площади Ганса Шолля, они спускаются в метро и едут прямым маршрутом до площади Виктории Луизы. Там они снимают квартиру вот уже десять лет. Здание построено в конце девятнадцатого века: фасад в духе необарокко скрывает устаревшие коммуникации, заросший внутренний дворик и немного обшарпанный подъезд. Внутри тихо. Лишь на втором этаже горит лампочка — кто-то недавно прошел наверх. Соломон машет письмом с эмблемой фонда, найденным в почтовом ящике в стопке рекламных буклетов, взволнованно разрывает конверт. Быстро пробегает письмо глазами. — Ну что там? — Похоже, они прониклись, — Соломон с улыбкой показывает бумагу. — Хотя экспозе у меня, честно сказать, очень скромное. Но зато теперь я буду спокойно заниматься проектом и не мучиться, придумывая, где бы еще заработать. А с докторским званием я, наконец, устроюсь в академию. Буду получать хорошие деньги. Пока что меня брать не хотят. Он смотрит на Ариану открытым и немного неуверенным взглядом. Она знает — за этими словами скрыто так много. Он хочет уверенности в завтрашнем дне, хочет знать, что им не нужно снова высчитывать в конце месяца, сколько денег получится отложить, хочет вносить больше в семейный бюджет. Но для Арианы это пока что неважно. Им хватает денег, чтобы жить. Ариана всегда пытается сказать Соломону, что ему некуда спешить. Все хорошо. Они поднимаются по лестнице. Вверху, у квартиры, их ждет человек. Маленький светловолосый мужчина с прозрачными глазами, одетый в неброские синие брюки и куртку, стоит, сложив руки на животе, и смотрит вперед. — Так твой приятель еще и не работает? — говорит мужчина, обращаясь только к Ариане. — Может, ты ему еще и денег даешь? — Добрый вечер, герр Хофбергер, — Соломон проходит мимо него и открывает дверь ключом. — Вас, как всегда, рады видеть. Ариана не может пошевелиться. Приехал ее отец. Отец, которого она не видела целых семь лет. Что он здесь делает? И почему не позвонил? — Что-то с мамой? — чувствуя, как поднимается паника, спрашивает она. — Или с тобой? — Все в порядке. Я приехал для разговора. Отец Арианы, шагая беззвучно, заходит в квартиру. Он смотрит на потускневшие обои и старый паркет. — Почему вы не сделаете ремонт? — в его голосе легкое недовольство. — Потому что квартира съемная. — Ну и что? Ариана качает головой. Сколько она себя помнит, отец радовался чему-то в жизни от силы пару раз. Он очень требователен к себе и к другим. — Папа, что ты тут делаешь? — Я уже ответил — надо поговорить. Больше нет смысла его расспрашивать. Отец немногословен и считает, что если можно промолчать, лучше молчать. Этого он ждал и от домочадцев, когда Ариана была ребенком. Это были долгие годы молчания. Ариана вырвалась оттуда, как только закончила школу, и уехала в Берлин — город с самыми разными акцентами, звуками, цветами. Много лет назад она познакомила Соломона с родителями и с тех пор те перестали с ней общаться, написав на прощание отвратительное письмо. Она спрятала его от Соломона — ей было слишком стыдно. Но он случайно нашел его под зажигалками в ящике кухонного стола и, думая, что это какой-то старый список покупок, развернул его и начал читать. Ариана еще помнит его изумленные черные глаза. Теперь же отец здесь — приехал, хотя его никто не приглашал. Ариана просто не может выставить его из квартиры, ведь это ее отец и она скучает по нему, хотя и не любит этого признавать. Она пытается вычеркнуть родителей из памяти, так же как родители вычеркнули ее из своей. Но у нее ничего не выходит. Соломон стоит в середине коридора. Он не уйдет, если Ариана не попросит. Отец Арианы ненавидит Соломона настолько, что пытается не признавать его существование, даже не поворачиваясь к нему лицом. Ариана знает, как Соломону это неприятно. Он молчит, но его плечи напряжены. — Все хорошо, — Ариана кладет ладонь на его щеку. — Оставишь нас одних, ладно? Соломон уходит, перед этим поцеловав Ариану в губы. На секунду ей кажется, что он делает это специально, чтобы показать Вернеру Хофбергеру, кто теперь имеет право на его дочь. Но Соломон не из тех, кто мстит. Он просто хочет придать ей немного уверенности, наклоняется и касается ее всего лишь на долю мгновения — так, что она больше запоминает прикосновение к лицу его жестких волос. Ей кажется, что взгляд Соломона сверкнет гневом, но его выразительные и всегда как будто немного грустные глаза не меняются. Отец с дочерью устраиваются на кухне, чтобы обсудить то, ради чего первый пересек четыреста километров на машине от Западной Тюрингии до Берлина. — Я решил уйти на покой, Ариана, — говорит он, сверля ее бледно-голубым взглядом. — Так рано? Тебе же еще несколько лет до пенсии. — У меня случился инфаркт и начались проблемы со здоровьем. Я больше не могу обслуживать приход. Вернер Хофбергер — пастор евангелической церкви Св. Матвея в маленьком городке Акациендорф. Там выросла и Ариана — в старом доме с поскрипывающими половицами и видом из окон на кладбище. Под высокими белыми сводами церкви она впервые услышала Баха и полюбила музыку. Не считая холодности в семье, ее детство было довольно хорошим. Но все же она рада, что сейчас находится в Берлине. Подальше от отцовской церкви, в месте, где у людей более горячая кровь. — Мне жаль, что у тебя был инфаркт. Жаль, что я узнала только сейчас. Отец молчит и смотрит на нее не моргая. Неужели он винит ее в том, что сам решил разорвать с ней отношения? Она виновата, что предпочла Соломона. Потому что Соломон иностранец и потому что еврей, а отец не так видел будущее своей единственной дочери. И поэтому отец вообще от нее отказался. Безумие. И теперь он смотрит на нее так, как будто из них двоих именно она повела себя жестоко. Но она пыталась дозвониться родителям много раз, и они все время бросали трубку, а вскоре и вовсе перестали поднимать. Они написали ей, что она осквернила себя, впустив Соломона в храм своего тела. Она падшая женщина. Письмо все еще лежит в ящике. Ариана не может его выбросить, потому что эта бумага — последняя память о ее родителях. Она едва сдерживает слезы, чтобы не показать отцу, что все еще об этом помнит. — Так почему ты здесь? — Мой контракт заканчивается, и нам придется выехать из пасторского дома через три месяца. Придется уехать в другой город — таковы правила — чтобы я не мешал новому пастору. Поэтому я решил пригласить тебя в наш дом, чтобы ты могла с ним проститься. Все-таки ты там выросла. — Ты приехал пригласить меня к вам домой? — она не может поверить ушам. — И по такой странной причине? Может, вы просто соскучились по мне? — Я считаю все обсуждения неуместными, — отвечает отец. И все же, он явно хочет, чтобы она приехала. Он по ней скучал. Оно и понятно — у родителей нет никого из родственников, кроме нее. Их высокая мораль столкнулась с осознанием того, что на пенсии они остались совсем одни. — Я могу приехать с Соломоном? — Нет! — быстро говорит отец. — Герр Крон… не приглашен. — Но он мой муж. — Он не твой муж. Вы живете вне брака. — Так дело только в этом? — Не только. Дело во всем. Твоя мать не хочет его видеть. Он ей противен. — Мама? — И я. — Но папа, ты же пастор. Христианский бог одинаково любит всех, ты же знаешь об этом. — Пусть бог, — четко говорит отец, — любит герра Крона где-нибудь в другом месте. Ариане нужно поразмыслить. Она, конечно, не удивлена словам отца. Он упрям, он всегда остается при своем мнении, с ним невозможно общаться по-человечески. Он, наверное, имеет право ее не любить. Но что делать ей? Увидеться напоследок с родителями еще раз или дать отцу от ворот поворот, сказать ему, что она так его и не простила? Такое невозможно простить. Некоторые слова не забывают. Если он скучает по ней, то пусть просит прощения. Пусть извинится за то, что написал в письме. И тогда, быть может, старая рана затянется. Но родители не вечные. Отцу шестьдесят два года и у него был инфаркт. Матери почти столько же. В любой момент может что-нибудь произойти. И тогда Ариана никогда не увидит их снова. Тяжело быть принципиальной, когда тебе уже тридцать и ты начинаешь постепенно ощущать, как быстро летит время. Последние пять лет промелькнули вихрем. У Соломона появились первые седые волосы. Она сама даже не заметила, как отработала в школе преподавательницей больше трех лет. Она должна навестить родителей. — Хорошо, — говорит она. — Я приеду. Но после Рождества, раньше я не смогу взять отпуск. На самом деле она могла бы уйти на больничный и уехать прямо сейчас, но ей необходимо подумать. Сжиться с мыслью о том, что она вернется в Акациендорф. Отец вынужден согласиться. Он поднимается и тут же хочет уйти, но Ариана просит его подождать. В ее доме — ее правила, и отец уйдет только после прощания с Соломоном. Соломон выходит из мастерской, двигаясь немного неуклюже, как и всегда, когда чувствует себя неловко, но пытается это скрыть. Они прощаются. Вернер Хофбергер спускается по лестнице, пока они оба стоят на пороге. Ни у кого из них нет настроения. Соломон сервирует ужин, раскладывая кусочки тостов и батата в четком геометрическом порядке, Ариана, переодевшись, вешает на плечики свое длинное шерстяное платье. Она входит на кухню. Соломон горбится сильнее обычного. Он ободряюще улыбается ей, но Ариана с первого взгляда понимает, что он задет. Они ужинают в тишине, едва перекинувшись парой слов. Так же молча выполняют работу по дому и расходятся по разным комнатам. Соломон делает эскизы сцены для экспериментальной оперы бывшего однокурсника Арианы Хорста Фельдграма, а Ариана пишет контрольные для гимназии Бельвиц, где преподает музыку в старших классах. Но когда они оба оставляют дела и засыпают в одной постели, Соломон обнимает ее перед сном немного крепче, чем обычно. —*— “сон — второй — Я оказываюсь в старом родительском доме на Эрфуртерштрассе, и он, как и многие здания в моих снах, ветхий и дрожит под шагами. В пустых комнатах гуляет ветер, выбиты стекла. Я медленно иду вперед, чтобы увидеть в окнах знакомый кладбищенский пейзаж, но вижу только людей, сидящих на холмиках могил как в зрительном зале. Я нахожусь внутри декорации, и сейчас за мной наблюдают сотни человек. Коридор заканчивается, и я стою на лестничной площадке, как на авансцене. Я понимаю, что должна спуститься вниз. Легко отогнув ограждение, подхожу к самому краю и делаю шаг вперед. Я падаю, ветер свистит в ушах. Что же я натворила”. —*— В начале декабря дают всего лишь две оперы — “Кавалер розы” и “Самсон и Далила”. Ариане не помешало бы немного комедии, но “Самсоном” дирижирует Ульрих Двори, восьмидесятилетний ученик Герберта фон Караяна, и она решает, что увидеть “Кавалера розы” еще успеет. В этот вечер у них обоих приподнятое настроение — этому дню предшествует неделя монотонной работы, поэтому кажется, что сегодня их ожидает большой праздник. Соломон приносит домой букет алых роз. Он ставит их в вазу, и видно, что он весь искрится от счастья. Он знает, что Ариане нравятся розы. То и дело улыбаясь, они оба готовятся к выходу, переодеваются и приводят себя в порядок. Соломон надевает простой черный костюм, хотя в молодости обязательно облачился бы в свою любимую тройку винного цвета. Но он не может уйти просто в черном, поэтому берет одну небольшую розу и прикрепляет ее булавкой к лацкану пиджака. Ариана убирает длинные волосы в узел на затылке. Соломон, посмотрев на нее, тоже собирает торчащие во все стороны кудри в хвост. Уже на Фридрихштрассе они замечают других нарядно одетых людей, которые в это время суток могут идти только в оперу. На перекрестке идущие сворачивают вправо и обходят по периметру здание Гумбольдского университета. Ариана ведет Соломона напрямик через внутренний двор. Тяжелая дверь подается, пустынный холл освещен. Это здание когда-то было дворцом принца Генриха Прусского. Пройдя насквозь, они выходят с другой стороны и оказываются на Унтер-ден-Линден. Никто как будто их и не замечает, и эта анонимность города в темное время суток заставляет их обоих, не сговариваясь, рассмеяться. В оперном театре у них места на правом балконе — со студенческих лет это особая традиция. Они видели отсюда и Аиду, и Травиату, и Кармен. Они видели разные истории, слышали, как их рассказывают разные эпохи и народы. Полутораметровый Ульрих Двори с шапкой белых как лунь волос незаметно для всех выходит на дирижерский подиум и, словно далекий голос судьбы, начинает звучать фагот. Сцена оформлена лаконично — лишь в драпировки бежевых и синих оттенков. Костюмы героев тоже состоят из длинных ниспадающих на манер тоги тканей. Прекрасная, высокая и черноволосая Ирена Михайловска поет любовную арию Далилы, и ее глубокое меццо-сопрано перекликается с дремотным соло кларнета. И пока зал в напряженном ожидании ждет трагической развязки второго акта, Далила спустя пять минут после признания в любви отрезает Самсону волосы. В третьем акте ослепленного Самсона приводят на сцену и Далила с издевкой приветствует его. В ее партии снова слышен лейтмотив любовного дуэта, и таким образом она напоминает Самсону о минувших днях не только текстом, но и музыкой. От этой дерзости и жестокости Ариана задерживает дыхание. Последним усилием слепой Самсон обрушивает колонны, и храм Дагона падает, сопровождаемый финальными аккордами оркестра. За это время на улице похолодало. Опустилась ночь. Ариана плотнее запахивает пальто, пока они спускаются на Унтер-ден-Линден. — Здорово, — говорит Соломон. — У меня от такого мурашки по коже. — Как тебе музыка? — Ты же знаешь, я ничего не понимаю в музыке. Но мне всегда интересно. Зато я могу сказать о декорациях, что их минимализм смог передать очень много. Они составляют собой пятна. Имитация воздушной перспективы. И вот мы уже можем легко себе представить, как далеко в дымке возвышается величественный палестинский ландшафт. — Красиво, — говорит Ариана. Ей нравится, когда Соломон рассуждает об искусстве. — А что ты скажешь о музыке? — Скажу, что от Сен-Санса мне всегда тепло на душе. — А по-моему, ты мерзнешь, — Соломон трогает ее руку и тут же берет ее в свою ладонь. — Давай согрею. Ариана прижимается к его плечу. Ей нравится этот вечер, нравится, что эмоции помогают ей забыть о переживаниях, отвлекают от глупостей, о которых она думает, когда остается наедине с собой. Бессмысленные страхи, кошмары с членовредительством. Это сейчас не важно. Они только что были в опере, и Соломон держит ее за руку. — Метафорически тепло. Когда я начинаю его слушать, то не могу остановиться. Он передает столько нежности одной мелодией, что я забываю о времени. — Нежность, — повторяет Соломон и тут же улыбается. — Как думаешь, из чего они сделали парик Самсона? Выглядело довольно нежно, как настоящие волосы. — Ты работаешь с декорациями, ты мне и скажи. — Я не знаю, я же не делаю парики. — Соломон, — Ариана не может не испытывать к нему приязнь, — ты даже такой разговор сумеешь свести к парикам. Соломон гладит ее ладонь. Они неторопливо прогуливаются в сторону станции, пока их обгоняют другие посетители оперы, спешащие попасть домой. Одна из главных магистралей Берлина сверкает огнями. — Могу. А могу, наоборот, увести его от париков подальше. — Как? Соломон наклоняется, кладет ладонь ей на щеку и медленно целует в губы. — Вот так. Ариана на момент забывается, перестает чувствовать ночной холод. Она понимает, что у нее получается закрыть ее страхи на замок, хотя бы на этот вечер. Что сегодня они оставят ее в покое. — Ну как? — спрашивает он. — Подействовало? — Смотря чего ты пытаешься добиться. Соломон смотрит на нее своими глубокими глазами. — Поехали домой, — говорит он. В полностью пустом вагоне метро они возвращаются на площадь Виктории Луизы. В подъезде оказывается, что светильник на их этаже неисправен, и лампа без конца мигает, как мотылек, залетевший под стекло и испуганно бьющий крыльями. Соломон берет лицо Арианы в ладони и, наклонившись, запечатлевает на ее губах долгий и нежный поцелуй. Она отвечает ему. У нее громко стучит сердце. Где-то в одной из соседских квартир в такт ему приглушенно бьют часы. Одиннадцать ночи. Ариана хочет обнять Соломона, позволить ему поцеловать ее ниже, но на них тяжелая верхняя одежда, и они стоят в слишком неудобной позе, прижавшись к стене подъезда между дверью и обувной подставкой соседей. Соломон, почти не глядя, поворачивает ключ в замке. Сняв пальто, они снова целуются уже в прихожей. Соломон расстегивает пиджак и ослабляет галстук. Он начинает дышать чуть чаще, а его глаза, как и всегда, смотрят на Ариану искренне и немного неуверенно. — Все хорошо, — Ариана, улыбнувшись, проводит руками по его волосам. Но она знает, что Соломон из-за своего роста вынужден принять не самую удобную позу. Она не хочет, чтобы он стоял сгорбившись. Им надо перебраться в место поудобнее. Ариана показывает ему в сторону ванной комнаты, и они вместе моют руки, смеясь и болтая о всякой безделице. — Тебе еще нужно время? — спрашивает Соломон, когда они заканчивают. — Нет, не сегодня. — Тогда пойдем? — Да. В комнате Соломон садится на их скромную и не слишком широкую кровать, привлекает Ариану к себе и касается губами ее шеи там, где проходит яремная вена. Ее кожу начинает жечь как от огня. Она пытается вдыхать глубже. Соломон пахнет отвратительным на любом человеке, кроме него, cerruti, а его радужка такая темная, что на ее фоне не видно расширившихся зрачков. И все равно Ариана отмечает, что его взгляд теряет осмысленность, как будто прочь уходит какая-то вторая грань его личности, как бывает всегда, когда он ее хочет. Это подтверждает и то, что Соломон переходит на английский. — Иди сюда, — говорит он ей на своем родном языке и даже не замечает этого. — Подожди, — отвечает Ариана по-немецки. Она снимает колготки, потому что по опыту знает, что сделать это намного проще, пока ты еще не соприкасаешься с другим телом. И вот она на его коленях, и наконец-то их глаза почти на одном уровне. Ариана обнимает голову Соломона, распускает его собранные в хвост кудри, и под ее руками они тут же распадаются по его плечам, непокорные и густые. Она расстегивает его ремень и брюки, пока он выправляет ее блузку, крупные ладони касаются ее поясницы, двигаются выше, расстегивают бюстгальтер. — Сними, — шепчет Ариана, закидывая руки за голову. Несмотря на всю страсть, она не хочет случайно испортить любимую выходную одежду, а это c вещами от hallhuber происходит очень легко. Соломон тут же подчиняется, завороженно провожая взглядом скользящий по ее телу черный шелк. Наклонившись, он касается лицом ее шеи, спускается ниже, долго и медленно целует обнаженную грудь. Ариана крепко обнимает его и прижимает к себе, ей хочется, чтобы этот момент никогда не кончался, чтобы они слились воедино и она всегда видела его черные волосы поверх своей тонкой, матово-бледной кожи. Она кладет ладони на основание его затылка, придвигается еще ближе и закрывает глаза, чувствуя, как выброс гормонов меняет ее восприятие реальности, как она иначе ощущает температуру и прикосновение воздуха, как мечтает, нестерпимо мечтает почувствовать Соломона в себе. — Может, снимешь пиджак? — вполголоса спрашивает она, слабо осознавая, какие именно слова покидают ее рот. — Помнется и придется сдавать в химчистку. Соломон отклоняется, его взгляд немного бессмысленный, как будто он ослеп от яркой вспышки и теперь, моргая, пытается прийти в себя. — Это неважно, — наконец говорит он. — Пусть помнется. Его рука опускается вниз и исчезает под юбочным подолом. Ариана чувствует, как широкие пальцы на ощупь отодвигают уже влажное белье и входят в нее, и в этот момент она громко выдыхает, расслабляется и почти падает вперед, как будто именно этого момента ее тело и ждало всю жизнь. Она отстраненно удивляется, как просто устроены люди, как мир в такие минуты становится плоским, и ей кажется, что без запаха Соломона, его широких плечей и сильных рук она умрет. — Все хорошо? — спрашивает он. — Да. Да, давай. Он ложится, притягивает ее к себе, помогает устроиться сверху. Спустя мгновение он уже в ней, так быстро и неотвратимо, что она не успевает подготовиться, оседает, и на секунду они оба замирают, смотрят друг другу в глаза и дышат через приоткрытые рты. Соломон, зажмурившись и снова открыв глаза, кивает ей, и Ариана приподнимается и снова опускается вниз, чувствуя встречное движение его бедер. Соломон кажется оболочкой себя обычного, его грубые, крупные черты лица будто заостряются еще сильнее, Ариана, глядя ему в глазницы, видит бесконечное черное ничто, и она любит это ничто. От эмоций, которые она испытывает, ей становится больно — она задыхается от любви к этому человеку, потому что это чувство переполняет ее, но она не может выразить его вслух. Она ни разу так и не сказала Соломону, насколько он ей важен, и как невообразимо тяжело ей нести это бремя любви, которое, оставаясь внутри нее и не имея возможности выхода, съедает ее сердце. Соломон вздрагивает. Прикрыв глаза и открыв рот, он громко дышит, пока Ариана держит его голову, большими пальцами гладит щеки и целует лицо. Наконец, в нем рождается что-то, похожее на тихий стон. Дав ему прийти в себя, она улыбается и спрашивает: — Ты как? Он долго смотрит на нее, и постепенно его взгляд становится все более осмысленным, и вскоре на его губах расцветает мягкая, неуверенная улыбка. — Хорошо. Дай мне позаботиться о тебе. Соломон помогает Ариане лечь на спину, освобождает ее от последних частей гардероба, и только потом замечает, что все еще не снял пиджак. Тогда он сбрасывает его прямо на пол, стаскивает через голову галстук и нависает над Арианой — огромный, немного неуклюжий бородатый мужчина со счастливым лицом и беспорядочно растрепанными волосами; его мощное, но не слишком пропорциональное тело выглядит словно недоработанная каменная скульптура. Ариана притягивает его к себе. Соломон проводит губами линию от ее груди через живот до самого низа. Ариана смеется — ей щекотно — и видит, как Соломон улыбается, опускаясь между ее ног. Она расслабляется, предоставляя ему возможность делать то, что он посчитает нужным. Потому что она ему доверяет. —*— “сон — третий — Я открываю глаза во сне, и черный, гигантский силуэт человека с высохшей кровью на шее с интересом смотрит на меня сверху вниз. — Знаешь, я думаю, тебе пора понять, что не все мужчины будут с тобой нежны, — говорит он голосом Соломона с ужасным, неаккуратным английским акцентом. — В конце концов, мне нужен всего лишь секс. Я чувствую себя такой слабой, что почти не могу пошевелиться. — Не подходи ко мне, — прошу я его. Соломон — а это он, именно он, хотя его волосы и борода в этом сне еще длиннее, чем в реальности — ложится поверх меня с тем расчетом, чтобы старая, резаная рана на шее оказалась прямо перед моими глазами. Я никогда не думала, что буду его бояться, но сейчас мне хочется, чтобы он исчез с лица земли и никогда больше не касался моего тела. — Будь послушной, — говорит Соломон, расстегивая ширинку. — Так будет легче. И лишь теперь, не испытывая возбуждения, я понимаю, какой он большой, и как я при всем желании не могу его принять. Соломон помогает себе руками, его пальцы в моей свежей алой крови. Мне так больно, что я просыпаюсь”.