Земля обетованная

Для докторской работы Соломон хочет исследовать реакцию фокус-группы на остро-социальный несуществующий сюжет. Соломон собирается обмануть зрителя, преподнести выдумку как правду. Он мечтает пойти на крайности, продемонстрировать самое ужасное, что существует на земле, вскрыть мерзости общества, как гнойный прыщ. Больше не будет скромных молельных комнат и пластмассовых белок. Пусть членами из гипса занимается какой-нибудь первокурсник из Академии. Но не он, Соломон. Соломон обратится к порокам человечества, к его болезням. Злость, жестокость, безумие, наслаждение чужой болью. Кто еще может с радостью убивать себе подобных, если не homo sapiens? От мыслей, на которые способен человеческий мозг, иногда кровь стынет в жилах. И все это Соломон использует, чтобы привести зрителя в ужас. Он любит интеллектуальный обман, имитацию жизни в искусстве и, если быть до конца откровенным, любит также и имитацию смерти. Соломон покажет смерть на экране и заставит людей поверить в ее реальность. Еще будучи подростком, он находит в библиотеке пожелтевший пыльный журнал. На обложке лесной пейзаж и строка кириллического текста, рядом перевод, написанный шариковой ручкой: “Шедевры русского изобразительного искусства”. Соломон, уже в четырнадцать высокий, как фонарный столб, с трудом устраивается на низком стуле и раскрывает журнал. Он долго рассматривает картины, сдувая со страниц пыль, пока его взгляд не утыкается в “Болгарских мучениц” русского художника Маковского — две полуобнаженные женщины подвергаются насилию со стороны трех подчеркнуто неприятных мужчин. Одна из женщин еще стоит, а вторая уже на земле, и под ее телом пятно крови — возможно, она уже мертва. Эта картина, которую Соломон видит впервые в жизни, поражает его до глубины души. Он забирает журнал с собой и рассматривает его вечерами, когда у него выдается свободная минутка после школы и работы на ферме. Младший брат, застав его за этим занятием, принимает репродукцию за эротическую фотографию и заявляет, что пожалуется отцу, в ответ на что Соломон просто лупит его журналом по голове и выгоняет из комнаты. То, что так привлекает Соломона на этой картине — не обнаженные тела, а застывшее во времени изображение вопроса. Лежащая девушка уже мертва или еще нет? Она смотрит Соломону прямо в глаза. Живопись может так много — на протяжении столетия сохранять это состояние неизвестности, где на полу разгромленной православной церкви черноволосая женщина, похожая на его мать, смотрит на зрителя через холст и по камням вокруг нее все еще растекается незасыхающая кровь. Тогда Соломон впервые начинает рисовать. Он делает наброски в комнатах братьев, пишет этюды на природе. Устраивается в поле среди голубики, чтобы найти хороший вид рабочего на комбайне. Берет альбом на семейный ужин и приводит в раздражение отца, попросив его снять рубашку и побыть в роли обнаженной натуры. Соломон упрашивает свою первую девушку позировать для этюдов человеческого тела, и она, как и его братья, уверена, что он позже уединится с этим рисунком в своей комнате. Она даже расстраивается, когда понимает, что Соломон действительно собрался изучать на ней пластическую анатомию. А теперь Соломон, пользуясь возможностями современной техники, снимет фильм о маньяке, которого сыграет сам. Это будет жуткое существо, потерявшееся весь человеческий облик, монстр, убийца и насильник, без всяческих угрызений совести рассказывающий о былых подвигах. Благо, Соломон выглядит так, что мог бы запросто сойти за маньяка с человеческими головами в холодильнике или за террориста. Его грузная фигура, высокий рост, тяжелый неподвижный взгляд — все это соответствует стереотипам о настоящих злодеях. Ему только нужно будет перестать ухаживать за бородой, и вера зрителей — вопрос времени. Соломон всю неделю разбирается в психологии искусства и все больше чувствует себя одержимым. Он ищет статьи Эллен Винтер, читает о тропах, о становлении художников, об уличной живописи и использовании аудио-треков в видеоблогинге, о социальной нейрофизиологии. Научный руководитель Соломона помогает ему найти консультанта-нейрофизиолога в университете Шарите и дает контакты профессора психологии Анны Бронн в Гумбольдском университете. Соломон записывается вольнослушателем на курсы социальной психологии. Он пытается собрать как можно больше информации, чтобы не чувствовать себя заблудшим путником интердисциплинарного тумана. С фрау Бронн Соломон обсуждает дизайн экспериментов. Он говорит, что хочет обмануть всех. “Что вы конкретно имеете в виду, герр Крон? — довольно холодно говорит ему профессор психологии, но видно, что она заинтересовалась. — Мне необходимо от вас конкретное описание эксперимента, если вы хотите, чтобы я могла его прокомментировать”. Соломон вспоминает перформансы Марины Абрамович, Тани Бругера и Сантьяго Сьерра, вспоминает влогера Хьюго Рассела, который успешно выдавал себя за основателя стартапов, певца и президента несуществующей африканской страны Жён-Пари. “Поймай меня, если сможешь”. Уже скоро тело Соломона станет искусством. Он придумает себе фальшивую личность, не стесняясь, открыто признает за собой все возможные пороки. Задокументирует реакцию зрителя с помощью опросов, видеозаписей, отзывов. Станет преступником на экране. Великолепно. “Отправьте мне сценарий вашего фильма, — вырывает его из фантазий фрау Бронн, — и тогда я пройду вместе с вами по его деталям”. Соломон начинает писать. Он встречается с Уве и Йоханом — приятелями, с которыми они еще во времена учебы организовали клуб художественной взаимопомощи. Они помогают друг другу упаковывать и перевозить реквизит, оформлять работы, оценивают художественные идеи. Втроем они придумывают Соломону жуткое прошлое, набивая его настолько неприглядными подробностями, что под конец уже начинают сомневаться, сможет ли кто-нибудь поверить в такого кинематографического кадавра. Естественно, псевдо-Соломон не закончил среднюю школу, сбежал из дома, занимался грабежом и принимал наркотики, страдал от шизофрении и под влиянием внутренних голосов насиловал и убивал несовершеннолетних девочек, чтобы отправить их с грешной земли на небеса. Его оправдывают по невменяемости и вместо тюрьмы отправляют лечиться в клинику. Соломону даже на уровне идеи тяжело представить себя таким человеком, но он хочет шокировать аудиторию. “Каким образом я тогда жив, раз я шизофреник и наркоман? — спрашивает Соломон. — И почему я смог закончить магистратуру?” “Ну, допустим, ты прошел реабилитацию, — говорит ему толстый и равнодушный Уве. — Пьешь какие-нибудь таблетки от шизо. А если ты совсем сторчался, то немецкое здравоохранение, раскрыв объятия, могло отправить тебя на замену сердечного клапана на деньги наших налогоплательщиков.” “А что насчет моих выставок?” “По ним вполне можно поверить, что их создавал шизофреник. Так что тут не переживай”. Соломон пишет сценарий, порывистый нервный Йохан-видеоблогер ответственен за кинематографию и съемку. Они решают оформить это в виде малобюджетного документального фильма. Во-первых, потому что только малый бюджет им по силам, во-вторых, потому что легенда — согласно которой художник Соломон Крон снимает честную документацию о своей жизни — предполагает, что фильм может быть очень скромным. Соломон выставляет на своем сайте и на странице в фейсбуке объявление о поиске участников для эксперимента. Добровольцы должны будут посетить кинопремьеру, обсудить впечатления и оставить их в книге отзывов. Все их разговоры о фильме также будут записаны. За подготовкой сценария проходит около месяца. —*— Время идет, и Ариана падает в бесконечную эмоциональную воронку. Иногда она смотрит из нее вверх, и ей кажется, что глубже упасть уже просто некуда, но через неделю замечает, что небо, а также счастье и просто радость, становятся от нее еще дальше. Соломон теперь все время пропадает на занятиях и в мастерской, и у них нет возможности быть вместе так часто, как раньше, и это к лучшему. Он не увидит ее падения, ведь на пару часов вечером и утром она вполне может взять себя в руки. Она моется, потому что знает, что Соломон скоро придет. Она ест, потому что не хочет, чтобы он волновался. Как-то утром она улыбается ему и поддерживает разговор, они намазывают варенье на тосты и пьют кофе, и даже смеются над изогнутой морковкой, похожей на член. Но когда Соломон уходит, Ариана садится на стул и просто плачет. Слезы текут безостановочно, она никак не может успокоиться. Они падают на ее щеки, на стол, на рукава платья цвета краплак красный, которое Соломон подарил ей на Рождество. Кухня в семь квадратных метров вокруг нее большая, а она сама маленькая, маленькая, маленькая. Ей нужна помощь. Теперь Ариана это знает. Ей кажется, что она находится в сером пустом пузыре, где с каждым вздохом она вбирает в себя темную, липкую массу, а люди, которые ее любят, находятся далеко, на планете, чья орбита не пересекается с Землей. Вот только никакой планеты нет. Как и этих людей. Ариана в этот день опаздывает на работу. Перед тем, как войти в класс, она бьет себя по лицу, отдавая приказ держать себя в руках. Это помогает. Вернувшись домой, она находит номер психотерапевта Карстена Вайнгертнера. Приемные часы еще не закончились, и она звонит ему. — Герр Вайнгертнер? — спрашивает она, не отрывая взгляда от вазы с сухими цветами на столе. — Мне порекомендовал вас Соломон Крон. — А, конечно, помню, — он звучит совсем не удивленно. — Как мне называть вас? — Хофбергер, — говорит Ариана. Они договариваются о первой встрече. Спустя неделю Ариана уже входит в его маленькую частную практику в Штеглиц, размещенную между проктологом и дантистом. Пожилой, крупный и неторопливый человек с почти лысой головой приглашает Ариану в кабинет. — Что вас беспокоит, фрау Хофбергер? — говорит он. — Я не могу есть. Я плохо сплю. Я чувствую упадок сил. Вайнгертнер смотрит на нее, откинувшись в кресло, и задает наводящие вопросы. Как давно это началось? Что ей снится? Что она ощущает? Ариана последовательно рассказывает о том, как ей стало тяжело поддерживать контакт с другими людьми, как, оставаясь наедине с собой, она чувствует себя настолько пустой, что впадает в отчаяние. Как часто думает о страшилках из снов, из-за чего они становятся частью ее повседневной жизни. — Я даже не могу быть хорошей для моего партнера, — говорит она. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что для равноценных отношений требуется равное вложение и отдача. Если я отдаю меньше, чем получаю, я становлюсь обузой. Он, конечно, мне никогда об этом не скажет, но достаточно того, что я понимаю это сама. — А что бы вы чувствовали в подобной ситуации, фрау Хофбергер? Вы бы испытывали досаду к вашему партнеру, если бы он был болен? — Конечно, нет, я бы его поддержала. — Естественно. Мы говорим об этом: “в болезни и в радости”. — Это все хорошо, но в жизни отношения часто распадаются, потому что один из партнеров не выдерживает нагрузки односторонних отношений. Человеческое терпение не безгранично. — Существует что-то, что подтверждает ваши догадки? — Нет. — Откуда тогда такие мысли? Ариана вспоминает своих родителей — прекрасный баланс двух сдержанных сердец, сообщающиеся сосуды с холодной жидкостью. — Возможно, я переношу родительскую модель отношений на себя. — Кто-то из них расторг отношения из-за того, что второй был болен? — Нет. Но у них все было слишком хорошо. Никогда никаких проблем. Полное взаимосогласие. Мать даже перешла из-за отца в протестантизм. — У ваших родителей был счастливый брак? — Я не могу назвать его счастливым, потому что вообще редко видела родителей счастливыми. Но, думаю, это был очень ровный брак. Они говорят о разрыве с родителями, о реакциях Арианы и об отношениях — Ариана признается, что считает себя не заслужившей Соломона. Она боится, что в любой момент может произойти нечто, из-за чего их семейная жизнь рухнет. Возможно, ее депрессия как раз и может стать этим нечто. Она рассказывает, что злится на Соломона, но на самом деле понимает, что злится на себя. Потому что не может себя исправить. Потому что считает себя сломанной. — Вы можете вспомнить, фрау Хофбергер, конкретный момент, который изменил ваше отношение к жизни? Вы мне только что рассказали, что со времен прощального письма родителей прошло уже семь лет. Вы все эти годы ощущали себя так, как сейчас? — Нет, совершенно нет. Я очень переживала из-за родителей. Долго не могла их простить. Злилась. Но в итоге чувства утихли. Я понимала, что мне надо устраивать жизнь, смогла закончить учебу. Начала работать. Мне кажется, я так и не переработала злость и горе, но я смогла их отложить. Я хорошо держала их так глубоко, что они мне даже не мешали. Но потом произошло кое-что, — Ариана задумывается, — чего я не могу описать. Я шла по улице и увидела… наверное, кого-то знакомого. Силуэт. Не помню. Потом я вернулась домой. Тот вечер стерся из памяти, я совершенно не знаю, о чем думала и что говорила. Я проснулась, как обычно, в хорошем настроении. Но после этого меня начали мучить тяжелые мысли. Мне стали сниться кошмары. — Почему бы вам не записать сны на бумагу? — ровный голос Вайнгертнера звучит располагающе. — В следующий раз принесете их на сеанс. — Хорошо. — Как вы думаете, кого вы могли увидеть тогда на улице? — Скорее всего, никого, ведь иначе я бы об этом помнила. Но мне померещилось нечто, связанное с моим прошлым. Может быть, я увидела предмет из детства, и он натолкнул меня на эти мысли. Я стояла напротив церкви. В детстве я проводила в церкви много времени, потому что мой отец пастор. — То есть, вы думаете, что церковная архитектура натолкнула вас на воспоминания? — Это только предположение. На самом деле я ничего не помню. — Что вы собираетесь делать сегодня после сеанса, фрау Хофбергер? — Сидеть дома и притворяться, что у меня все хорошо, — Ариана чувствует, что на глазах выступают слезы. — Почему бы вам не пойти на прогулку с вашим партнером и не рассказать ему обо всем? — Потому что я и так рассказываю ему слишком много. — Он сказал вам об этом? Ариана отвечает не сразу. — Нет, он все время говорит, что я слишком многое держу в себе. — В таком случае поделитесь с ним. Ваш партнер оценит вашу честность. — Он сейчас очень занят своим проектом, я не думаю, что он найдет время. — Возможно, вам стоит спросить его об этом? — Да, наверное. Ариана пожимает психотерапевту руку и идет домой, обдумывая его слова о честности с партнером. “Если бы я могла быть честной, — спрашивает себя Ариана, — неужели я не стала бы откровенной раньше?” Дома она проходит тесты Бека на определение депрессии и тревоги. Уже по вопросам Ариана может судить, что уверенно переместилась еще ближе ко дну воронки. Ариана гладит рубашки Соломона, потому что это ее часть домашних обязанностей. Ей всегда нравилось следить за скольжением утюга по ткани — словно наблюдать за медленно разрезающим волны кораблем. Это было сродни медитации. Но теперь она не отрываясь смотрит в окно, совершенно теряя ход времени, и приходит в себя только тогда, когда понимает, что прожгла манжету рубашки насквозь. Она убирает утюг — розовая ткань с узором пейсли стала черной. Ариана медленно выключает утюг, открывает окно и достает из холодильника вино. Ее желудок реагирует на один вид бутылки таким приступом тошноты, что ей приходится сделать первый глоток, закрыв глаза. Соломон находит Ариану на кухне в той же позе, в какой она была час назад. Забрав из ее руки бокал, он наливает в стакан воды и дает ей в руки. Смотрит, как она пьет, а потом молча намачивает под краном платок и вытирает ее лицо. — Соломон, — говорит Ариана, пока он сидит перед ней на коленях и держит ее руку в своих руках. — Ты пойдешь со мной на прогулку? — Конечно, — тут же отвечает он. Уже стемнело. Один из первых теплых мартовских вечеров. Лампа в подъезде снова мигает, как в ночь после оперы. С тех пор они никуда не ходили. Ариана больше не хочет ничего видеть. Она вспоминает слова Вайнгертнера. Ей надо поговорить с Соломоном. — Я виделась с твоим психотерапевтом. Они идут через площадь Виктории Луизы к фонтану и колоннаде из песчаника. На входе — барельеф с целующейся парой. Соломон рассказывал, что этот поцелуй символизирует электрическую искру. Короткое замыкание, которое происходит от слияния губ женщины и морского чудовища. — Как тебе Вайнгертнер? Как все прошло? — Неплохо. По крайней мере, я смогла ответить на все вопросы. И я поняла, что боюсь тебя потерять. Соломон поворачивается к ней всем корпусом. Его большие выпуклые глаза смотрят на нее искренне и внимательно. — Тебе не нужно бояться. Пока я тебе нужен, я буду рядом. — Я боюсь, что ты меня обманываешь. Подожди, послушай. Я имею в виду, что ты, может быть, действительно считаешь, что ты останешься со мной, но… однажды тебе надоест и ты уйдешь. Потому что я стала совершенно бесполезной. У Арианы снова стоит в горле комок. Еще немного — и слезы потекут по щекам. Но она не может плакать, она и так постоянно плачет. Ее родители всегда сдерживали эмоции, и почему только она не способна вести себя так же? Быть взрослой. Быть ответственной. Она задерживает дыхание, резко вдыхает, и с этим спазматическим вздохом теряет над собой контроль. Ее лицо мокрое от слез. Соломон обнимает ее, прижимает к себе, кладет свою большую ладонь ей на спину. И почему ему не надоест? Ариана ненавидит себя. Она почти хочет, чтобы Соломон бросил ее и сберег ей таким образом месяцы дурного ожидания и неуверенности в себе. — Зачем я тебе вообще нужна? — Потому что я люблю тебя, — не задумываясь ни на секунду отвечает Соломон. — И это не меняется от того, что у тебя проблемы. Я люблю тебя так же, как и десять лет назад. Или даже сильнее. — Но я уже совсем не та, что десять лет назад. Я изменилась. — Ариана, поверь, я давал себе отчет, что люди со временем меняются. Я тоже меняюсь, но ты же принимаешь меня со всеми моими недостатками. — Потому что на самом деле у тебя нет недостатков. — Есть. Как у всех. Например то, что я заставил тебя работать. И не могу дать тебе финансовой стабильности, как, — его голос становится тише, — настоящий мужчина. — Но мы это обсуждали и решили, что так будет для нас лучше. — И все же, ты недовольна. Ты сказала мне об этом, когда была на меня зла. Все потому, что ты права. — Нет, я просто хотела сделать тебе больно. Потому что я плохой человек. — Это полная ерунда. Недостатки не делают нас плохими людьми, — уверенно говорит Соломон. Ариана надеется, что немного его уверенности передастся и ей. Соломон очень прямолинеен в том, что касается жизненных убеждений, но вместе с тем он никогда от них не отступает, и его прозрачность позволяет Ариане видеть его целиком, его мотивы и отношение к делам. И все равно она приписывает ему то, чего нет, она пытается судить его по себе. — Как дела у твоих родителей, Соломон? — интересуется она, понимая, что давно не общалась с ними. — Мама удивляется, почему ты не пишешь. Говорит, что скучает по тебе и что я должен был взять тебя осенью в Америку. Отец, как всегда, и двух слов не скажет, но я же его знаю, — Соломон улыбается в темноте, — он считает, что ты самое лучшее, что могло со мной произойти. Он думал, что к тридцати годам я сопьюсь — как и все художники, кого он знает. Он уверен, что этого не произошло по одной-единственной причине — потому что мне есть ради кого жить. Ариана испытывает от этого заявления смешанные эмоции. С одной стороны, это очень мило, но с другой — холод бежит по ее спине. Соломон не пьет ничего крепче вина, и хотя его веселость и любвеобильность после трех бокалов, наверное, можно с натяжкой считать девиантным поведением, Ариана никогда не видела Соломона по-настоящему пьяным. И все равно ей не по себе. — Давай пройдемся, — решительно говорит она и берет его под руку. Они гуляют по западному Шенебергу, под светом фонарей проходят мимо закрытой на ночь Академии, мимо опустевшей детской площадки с веревочными качелями, мимо круглосуточного киоска с дёнер-кебаб. Соломон покупает одну порцию картошки с соусом на двоих, ставит ее в центр деревянного стола, и именно потому, что он ничего об этом не говорит, Ариана съедает почти все. Дома Соломон обнимает Ариану и долго целует ее в шею. Ей приятно и она позволяет ему делать это, но вскоре видит, как меняется его взгляд. Она слишком хорошо знает этот взгляд. Но Ариана сегодня не хочет — и не может — заниматься сексом. Она чувствует себя для этого слишком равнодушной, и даже одна мысль о том, что ей придется служить средством удовлетворения мужских потребностей, вызывает у нее дрожь. — Соломон, — говорит она. — Я не хочу. — Прости. Он отпускает ее и методично раздевается, вешает пиджак на вешалку, снимает жилет и ставит ботинки в угол. Когда он моет руки, то опускает голову прямо под холодную воду и потом долго моргает. — Ты не видела мой черный костюм с двубортным пиджаком? — спрашивает он. — Уже год не могу его найти. — Нет, — Ариана качает головой. Все это время она стоит, прислонившись к стене ванной комнаты. Соломон оборачивается к ней. — Мне можно остаться на ночь с тобой или лучше уйти в гостиную? — Можешь остаться. Они ложатся спать. Соломон быстро засыпает, Ариана же долго не может уснуть, прокручивая в голове разговор с психотерапевтом. Ей тревожно, она не может успокоиться, выныривая из беспокойной дремы снова и снова. Нечто держит ее мозг в напряжении. Она ищет ответ. Соломон спит рядом беззвучным и крепким сном. Ариана не хочет снова видеть кошмары, но ей ничего не снится. Она встает в шесть утра и в семь уходит на работу. В перерыве между занятиями седьмых и девятых классов ее начинает тошнить. Она выходит на школьную веранду под самой крышей, пьет чай из термоса и смотрит на школьный двор, ожидая, когда тяжесть в желудке уляжется. Кружится голова. До веранды словно через туман доносятся крики детей. Она должна подготовить материалы для следующего урока. Вернуться в класс и проверить технику, открыть аудиозаписи с духовыми инструментами для викторины. Ариана садится на скамейку, потому что земля уходит у нее из-под ног. Она закрывает глаза. И открывает их, когда звенит звонок. Позже, включив девятиклассникам маленькую симфонию Моцарта номер двадцать девять, она торопливо выходит в коридор. Ее тошнит в туалете, и она наклоняется вперед, чтобы не запачкать блузку. Когда Ариана завершает урок, она закрывается внутри класса, желая подумать в тишине. Ей необходимо кое-что вспомнить. Она перебирает в голове воспоминания, смотрит на календарь в телефоне и уверяется в своем подозрении. Сразу после занятий она идет к врачу. Сомнений нет — она беременна. Беременна от Соломона Крона, в данный момент сидящего где-нибудь в библиотеке с видом на станцию Цоологишер Гартен и пишущего свою диссертацию, которая называется: “Аффект, тело и визуальная культура: исследование зрительского восприятия в контексте внутрисоциальной коммуникации”. Потому что, как говорит Соломон, двоеточие в середине названия прибавляет ему серьезности в глазах академического мира. Серьезность. Двоеточие. Боже, какая глупость. Какая незначительная мелочь. Ариане кажется, что ей не хватает воздуха. Она беременна. Что ей делать? Как это могло вообще с ней произойти, почему из всех женщин Берлина именно она сегодня узнала, что ждет ребенка? Ариану душит истерический смех, который она подавляет еще до того, как тот успевает вырваться. Ей нужно собраться. Ведь она всегда так гордилась своим холодным разумом, умением отключать эмоции, умением принимать нужные, как она считала, решения. “А чего ты ждала? — говорит рациональная ее часть. — Если ты из принципа отказываешься принимать противозачаточные, ожидаешь, что за всем будет следить мужчина, будь готова к тому, что однажды тебе не повезет. Такое бывает. Случается даже с теми, кто следит за этим намного тщательнее, чем ты”. Внутренний голос как будто насмехается над ней, знает ее слабые стороны, знает ее болезненное желание во всем лидировать, руководить, ни в коем случае ни в чем не уступить. Она поплатилась за это. Но теперь поздно казнить себя и нужно принять решение. Конечно, она сделает аборт. Соломон даже ни о чем не узнает. Но, когда к ней приходит эта мысль, она испытывает такой сильный страх, что даже сначала не понимает, чего боится. Дело в том, что она не уверена в своем решении. Ей страшно сделать неправильный выбор. И разные чувства в ней — ожидание, готовность, глубоко затаенная радость, ужас перед неизвестным, — закипают, борясь между собой, перед тем как выйти на поверхность. “Это всего лишь сгусток клеток, — шепчет Ариана самой себе. — Решайся”. И она знает, что решилась. Она не может сделать аборт. Ариана едет до станции Цоологишер Гартен и заходит во внутренний дворик Академии, расположенной на соседней улице. Ей нужно прийти в себя. Март, небо еще по-зимнему серое, но ивы уже пустили первые почки. Ариана садится на кованую скамейку рядом с кучей старой мебели из художественного факультета и обхватывает голову руками. Закрыв глаза, она чувствует кожей первые дуновения теплого весеннего ветра. Ариане очень страшно, потому что совсем скоро ее тело изменится. Ее ждет тошнота, боль, целая палитра гормональных изменений поверх и так подавляющей ее депрессии. Но она не готова прервать беременность. Она хочет этого ребенка, не в последнюю очередь потому, что это ребенок Соломона. Насколько этично родить его, потому что любишь его отца? Честно ли это по отношению к плоду? Она не знает. Вспомнив свою панику в доме родителей, она понимает, что тогда бы не задумываясь выпила необходимую таблетку и вздохнула с облегчением. Но теперь все иначе. Опыт, который так ее напугал, дал ей понять, что на самом деле она боится вовсе не ребенка, а родителей. Их окончательного отречения, их проклятья. Потому что ничто не отвращает отца больше, чем женщина, которая вынашивает детей еврея. Потому что он написал ей в письме, что она еврейская шлюха. Ариана прикусывает нижнюю губу в надежде, что резкая боль отвлечет ее, но она почти не чувствует боли, только слабый привкус железа. Пока в ней не было сгустка клеток, она подсознательно надеялась, что родители вернутся, примут ее и простят, если уже сами не хотят просить у нее прощения. Но теперь все кончено. Ариана снова выбирает Соломона. Его маленькое, еще не сформировавшееся дитя, которое она теперь будет оберегать. Она вытирает слезы и звонит Соломону. Он приходит к ней через пятнадцать минут в плаще, накинутом поверх серого костюма, в своей уже потерявшей вид фетровой шляпе, и его истертая за десятилетие кожаная сумка выглядит почти замшевой. Соломон достает из нее две пачки сока в мягкой упаковке и дает одну Ариане. — Я был в “Нетто”, — беззаботно заявляет он, бросая шляпу на скамейку и садясь рядом. — Заглянул туда по пути. Подумал, вряд ли ты сейчас захочешь клуб-мате или вино. — И правильно, — Ариана кажется себе очень неуклюжим вестником важных известий, — потому что мне больше нельзя пить. Потому что я беременна. — Что? — Соломон слишком резким движением протыкает пачку сока, и жидкость оттуда брызжет ему на щетину. — Ну вот так, — она внезапно чувствует себя неуверенно. — Такое случается при незащищенном сексе. У нас был разок тогда в феврале, когда я вернулась из поездки. Так что ты скажешь? Он отставляет сок в сторону, вытирает руки и лицо, и все это время размышляет. Становится тихо, и слышно, как вдалеке диктор объявляет приход региональной электрички до Бад-Бельциг. — Ты, конечно, сделаешь аборт, — говорит он совсем бесцветно. — Мне жаль, что так вышло. Прости. — Вообще-то я хотела оставить ребенка, — и тут осознание обрушивается на нее. — Если ты хочешь. Я думала, что ты хочешь. Но если ты не хочешь… — Но ты сказала, что убьешь меня, если забеременеешь. — Соломон, я сказала это десять лет назад. Он оборачивается к ней и дергает себя за подбородок, и у него такой открытый изумленный взгляд, как будто он только сейчас понял, что она ему сказала. Внезапно он трет пальцами глаза и все его огромное, нескладное тело начинает трястись от рваного смеха. — Поверить не могу, — бормочет он. — Я просто поверить не могу. — Почему это тебя так удивляет? — Потому что я думал, — тихо говорит он, — что ты никогда не захочешь иметь моих детей. — Почему? Мы же с тобой в партнерских отношениях. Естественно, что теоретически мы с тобой можем иметь детей. А теперь, так вышло, что и практически. — Партнерские отношения, — повторяет Соломон. — Какая ужасная немецкая конструкция. Такая надпись могла бы стоять в руководстве к пылесосу “Бош”. — А как это еще можно назвать? — Да как угодно, — он берет ее ладонь и сжимает в руках, его губы озаряет несмелая улыбка. — А если ты выйдешь за меня замуж, то можно будет больше не мучить немецкий язык и ты станешь просто моей женой. Местоимение действует на Ариану отрезвляюще. Стать просто _его_ женой — это значит, принадлежать. Для нее слишком много якорей на сегодня, и она совершенно точно не готова связывать себя узами брака. Соломон предлагает ей далеко не впервые, и она всегда отказывает, несмотря на то, что это, наверное, заставляет его переживать. Но она будет заботиться в первую очередь о себе. — Нет, — говорит она четко и ясно, не желая играть его чувствами, и его улыбка пропадает, и ему придется это принять. На самом деле Ариане жаль его, потому что ей известно, что в сейфе он хранит кольца, и на каждое Рождество он немного выпивает, чтобы решиться спросить ее снова. — То, что я ношу твоего ребенка, еще не значит, что я буду твоей женой, Соломон. Он не спрашивает, почему. Он знает, что она ответит “потому что” — потому что она так решила. И этого ему достаточно. Он выдыхает и передергивает плечами, оборачивается и обнимает ее, привлекает к себе. Снова улыбнувшись ей сомкнутыми губами — своей едва заметной улыбкой — Соломон прижимается жесткими волосами к ее щеке, и от него так привычно и хорошо пахнет, что Ариана моментально расслабляется, несмотря на все волнения дня. Гормоны творят с ней невероятные вещи, делают ее совсем безвольной. Того и гляди, она скоро согласится на его предложение. — Спасибо, — шепчет Соломон. — Спасибо, что решила оставить его. Я буду любить его, я буду следить за ним, я сделаю все, что угодно. —*— В следующие дни Соломона потряхивает от мысли о том, что он станет отцом. Он испытывает такое счастье, что у него захватывает дух. Все время их отношений он был уверен, что они будут бездетной парой, потому что знал, что Ариана не желает иметь ничего общего с детьми. Она сообщила об этом в ночь перед переездом на площадь Виктории Луизы, положив руку ему на грудь и сказав — странно холодным и ясным голосом, если учесть, что за минуту до этого она испытала оргазм, — что она не из тех женщин, кто будет вить с ним уютное семейное гнездышко, она не героиня стихов Шамиссо и не Папагена, с ней не получится американской мечты и она не будет в муках производить на свет племя Кронов. “Если тебя это не устраивает, — сказала она с чисто немецкой безапелляционностью, — ты можешь сказать об этом прямо сейчас и я уйду. Чтобы у нас с тобой не было никаких недопониманий в будущем. Тебе понятно?” Соломон кивнул ей тогда, хоть для его ушей это и прозвучало очень грубо, но он был влюблен, так сильно влюблен, что у него в груди сладко тянуло, стоило ему только остаться одному. Ему нравилась Ариана, ее уверенность в себе, прямота и сила духа. А что до детей — на самом деле он был даже рад, когда думал, что ей не придется проходить через боли деторождения. Соломон многое знает о приходе детей в этот мир. Его мать родила близнецов, когда ему было уже семнадцать, и никогда не пыталась скрыть от него неприглядную изнанку материнства. Он помнит ее схватки, крики, когда она лежала на полу фермерской пристройки, то, как она материлась на своего мужа, пока он вез ее на старом додже в больницу. Соломон помнит, как мыл ее ноги, пока она не могла встать с постели, и помнит кровь на простынях. Год после этого он боялся подходить к девушкам, представляя, как легко может обречь их на то же самое, на что была обречена его мать. Беспомощность и долгая невыносимая боль. Но теперь Соломону больше не семнадцать. Ему тридцать, и он знает, что иногда физические страдания неизбежны. Человек рожден страдать. Такова природа homo. Особенно об этом, конечно, легко говорить, когда его собственные страдания ограничиваются тягостными раздумьями после неудачного предложения руки и сердца. Это, в сущности, такая ерунда, когда у Арианы есть заботы намного серьезнее. Через два дня Соломон уезжает в Вермонт на съемку фильма. Ему отвратительно то, что он должен оставлять Ариану в такое время, но билеты для него и друзей уже куплены, подходящий для работы дом снят, а в Америке ждут приятели, которые обещали помочь со съемкой. Все распланировано, несколько тысяч евро из фонда Джона Порта покинули его счет. Соломон не может все отменить. Ариана говорит, что он идиот, если даже подумал об этом, что он обязательно должен ехать, что она не больна и не нуждается в помощи, и вполне в состоянии пробыть две недели одна. “Не одна, с ним, — отвечает на это Соломон, касаясь ее живота, и не может сдержать улыбки. — Есть что-нибудь, в чем я еще успею помочь?” Ариана вздыхает. “Единственное, что сейчас можно неотложно сделать, — серьезно сообщает она, — это поставить ребенка на очередь в детсад, если учесть ситуацию с нехваткой воспитателей в земле Берлин. В остальном никакой спешки нет”. Соломон, Уве и Йохан летят из Лейпцига в Берлингтон через Нью-Йорк и приступают к работе. Американские друзья Соломона играют эпизодические роли в фильме. Сам Соломон выступает в роли психически больной версии себя, насильника и убийцы женщин. Бывшая девушка Соломона — Джун, — с которой он встречался в десятом классе, — отыгрывает одну из жертв безумного художника. Джун смотрит на Соломона с легким презрением, но, когда включается камера, тут же преображается и очень реалистично испускает последний вздох. По сюжету Соломон снимает эпизоды насилия на видео — документирует смерть каждой жертвы. В “интервью”, которое он дает, сидя дома у старого друга Филиппа, Соломон рассказывает, как отправляет невинных девушек на тот свет, вспарывая им живот и вытаскивая матку. “Я просто вставляю член в их вагину, — говорит Соломон, не смотря в камеру. — Я… оставляю свое семя в их животе, чтобы у них было, чем… чем заняться в Эдеме. А потом я благословляю их… ножом. Я хорошо владею ножом”. “Сколько же девушек вы благословили таким образом, сэр?” — спрашивает Филипп, играющий роль журналиста. “Не могу точно сказать, — смотрит на свои колени Соломон. — Там была Нэн, и Элизабет, а Дженни я спрятал в сточной яме. Подождите, — он считает, загибая пальцы. — Их было двадцать три. Я их всех осчастливил. Они ждут меня… наверху”. Кадр сменяется бледным лицом умирающей Джун. Темнота. “Ты был омерзителен”, — говорит Соломону Уве после съемки. Соломон покупает съемочной группе ящик пива. Две недели они снимают кровавые сцены, расследование преступлений и бродящего по горам шизофреника, с гордостью демонстрирующего места и орудия убийств. “Так вас выпустили после лечения в клинике?” — осторожно спрашивает его Филипп. “Еще бы, я ведь делал благое дело”, — соглашается Соломон. Пополудни — когда в Германии вечер — он говорит по скайпу с Арианой. Пока его друзья общаются на первом этаже съемного дома, он закрывается в комнате и спрашивает Ариану, как идут ее дела в Старом Свете. Она говорит, что чувствует себя просто ужасно, но с этим ничего не поделаешь, и что она ждет его возвращения домой. Соломон рассказывает о съемках, о том, что играет роль убийцы, но не хочет вдаваться в детали — он просто не может начать рассказывать Ариане, что его персонаж насилует женщин. Вместо этого он сообщает, что почти закончил, и что кино должно произвести вау-эффект на добропорядочную немецкую публику. Когда они заканчивают разговор, он пишет ей на прощание: “Я скучаю по тебе. Доброй ночи. п.с. Хочу тебя поцеловать”. После он закрывает глаза и, чувствуя себя отвратительным фетишистом, представляет Ариану обнаженной. Соломона возбуждает то, что она носит его ребенка. В последние дни, оставив друзей наслаждаться туристическим Вермонтом, он едет на родительскую ферму в Эдем и, шлепнув по плечу четырнадцатилетнего Теодора, приветствует мать и отца. Менахем Крон всегда выглядит так, как будто готов убить собеседника взглядом, но главная причина этого — остеохондроз. Отец почти одного с Соломоном роста, только на нем в три раза меньше мышечной массы, и он носит ту самую черную кожаную куртку, которую купил в Нью-Йоркском сэконд-хэнде тридцать лет назад. На его голове — клетчатая кепка, которую он снимает, наверное, только в постели. Отец, нахмурив брови — его мышцы застыли в таком состоянии — обнимает Соломона и бьет по спине, приветствуя его таким образом. Соломон целует его в щеку и чувствует себя, как всегда, благодарным за то, что у него есть. Он целует и мать — миниатюрную и красивую женщину с правильными чертами лица, которая всегда заставляет его ощутить себя неотесанным мужланом. В их семье дети очень учтивы с родителями, единственная, кто может позволить себе немного фамильярности — четырнадцатилетняя Кэтрин, любимая младшая дочь. Ее все обожают. В детстве она дергала отца за пышные брови, а он ей даже — невероятно, но факт — улыбался. Теперь Кэтрин — в комбинезоне, перепачканном землей, — бежит к Соломону и прыгает ему прямо в руки, и тут же заявляет, что почти не узнала его с такими короткими волосами. Соломон просит возможности поговорить с матерью наедине, и она ведет его в бухгалтерский кабинет. Тут Соломон, наконец, сообщает ей, что Ариана беременна, и первое, что отвечает ему мать, это: — И ты оставил бедную девочку совсем одну? — Она не бедная, — говорит Соломон. — Она совсем не против быть одна. — Ладно, — она гладит сына по плечу. — Может быть. Но тут дело в другом. Ты уезжаешь, когда ты должен быть с ней. Это нехорошо. — Я хотел остаться, но не мог. Я договорился обо всем раньше, чем узнал. — Почему ты не взял ее с собой? — Не хотел, чтобы она летела в самолете. Не хотел, чтобы она знала о проекте. Там много крови. Его мать беззвучно смеется. — Женщины имеют представление о крови, Соломон, — под ее гладким, отшлифованным десятилетиями выговором он слышит отзвук давно покинутой ею солнечной земли. — Я знаю, мама. Я не сомневаюсь в ее выдержке. Но я сам не готов демонстрировать ей фильм о насилии в то время, когда она беременна и лечится от депрессии у психолога. Соломон еще не понимает, какие слова успели покинуть его рот, когда его мать наклоняется через стол и кладет руку ему на висок, откидывает в сторону его непослушные волосы. — Я тобой недовольна, — говорит она. — Это плохо, что ты оставил свою бедную девочку в такое время. Я думала, что сумела воспитать тебя лучше. Но в ее голосе он слышит ту глубокую привязанность, которую больше никто не может ему дать. Даже Ариана. — И только представь себе, — продолжает мать, — она сидит там совсем одна, и ей даже не с кем поговорить. Она не может позвонить родителям, ведь они оставили ее. Я должна приехать к ней. — Ты? — изумляется Соломон. — Ты хочешь приехать? — Я и твой отец. Мы должны навестить ее, проверить, что у нее все хорошо. — Спасибо. Он сжимает ладонь матери и видит, что уголки ее губ приподнимаются, и ее прекрасные карие глаза становятся бесконечно глубокими в лучах солнца. Именно в этот момент он осознает на каком-то другом, несоизмеримо более близком к его сердцу уровне, что он больше не тот человек, что прежде, потому что другая женщина добровольно взяла себе частицу него. Она находится в четырех тысячах миль от Новой Англии, и ему потребуется пятнадцать часов на самолете, чтобы оказаться на одном континенте с ней. Здесь, в Америке, находятся его корни, земля, где он вырос, люди, которые о нем всегда помнят. Он был зачат в Бней-Бараке в Израиле, но увидел свет в подсобке чужой фермы в ту пору года, когда леса в Вермонте стали красно-зелеными. Вернее, увидел тень, потому что родился ночью, и мать говорила, что его девятнадцатилетний отец обмочился от ужаса. В Германии его ждет будущее. Страна, убившая миллионы таких, как он, дала ему кров, образование и работу. Его ребенок сделает первые шаги в пятидесяти километрах от Заксенхаузена. Соломон ночует у родителей, и ему снится то, что мать не раз рассказывала ему в детстве. История их семьи. Раскаленные стены Бней-Барака. Хасидская община с самыми строгими порядками. Договорный брак его родителей — молодой напуганный Менахем с легкой хромотой из-за проблем с поясницей, чуть менее напуганная Рут, тайком читавшая мирскую литературу дома у школьной подружки. Менахем даже не представляет себе, что ему делать с невестой, но им хватает одного раза, чтобы Рут забеременела. Она хочет посетить конференцию в Нью-Йорке вместе с мужем, но ребе настоятельно советует ей от этого отказаться. Он считает, что Рут должна экономить силы для будущих родов. Но она умоляет его, и слезы в ее прекрасных карих глазах помогают ей оказаться в самолете, летящем в Америку. Как только суета по прибытии затихает, Менахем, Рут и еще не родившийся Соломон Крон покидают отель в Бруклине. Зайдя в первый попавшийся магазин, Менахем покупает кожаную куртку и в туалете рассовывает по карманам деньги, документы и памятные украшения, которые Рут вынесла из отеля внутри своего лифа. Они едут в такси до Порт-Аторити. На вокзале берут два билета на ближайший автобус. Уже спустя полчаса Рут и Менахем растворяются в огромной, протянувшейся на две с половиной тысячи миль с запада на восток стране.