Тёплый

Серёжа хочет всё делать правильно. Защищать тех, кто сам не может. Решать проблемы миром. Драться, если не получается, хотя он толком этого не умеет. Он не любит хулиганов, выпуски новостей и одиночество, и всего этого в его жизни слишком много. Чего хочет Олег, не очень понятно. Скорее всего, чтобы его не трогали. Но к Серёже он привязывается сразу, естественно и необъяснимо. И тогда приходится его защищать, и ввязываться в его драки, и слушать печальные извинения, клея пластырь на его разбитые локти. Серёжа рассказывает ему обо всём на свете, и обнимает — потому что Олег тёплый, только никто об этом не знает, потому что он мало говорит и много дерётся, а он вот узнал, — и ладонь в свою берёт, весело качая сцепленным руками. Целоваться учатся друг на друге, потому что неизвестно, когда они найдут девушек, вдруг это будет очень нескоро, а хочется — прямо сейчас. Поэтому они тренируются долго, упорно, высушивая губы до трещин. Изучают друг друга до мельчайших деталей и случайных привычек. И любить учатся вдвоём. А потом оказывается, что больше никого и не надо. У Серёжи есть мечта и страх, что она не исполнится, но Олег говорит: всё получится. Знающий это, как то, что Земля круглая, и нельзя ему не верить. Олег уходит в армию. Серёжа не хочет его отпускать и обнимает так долго, будто пытается впитать в себя целиком. Олег не против, зарывается рукой в волосы и гладит худые лопатки, как режущиеся крылья, но всё-таки уходит. Серёжа не жалуется, даже себе, даже мысленно, и работает усерднее, чтобы к его возвращению всё было готово. Чтобы всё это не зря. Потом происходит что-то странное: говорят о пропавших без вести и безуспешных поисках, а Олег почему-то в этих списках. Серёжа видит фамилию «Волков» рядом со страшным словом, которое не должно там стоять, они просто не могут быть так близко. Это всё не относится к Олегу Волкову, решает для себя Разумовский, и Олег возвращается. Возвращается на следующий день как ни в чём не бывало, в чёрном костюме, обнимает, в глаза смотрит глубоко и серьёзно, и Серёжа забывает про страшное слово. У него есть мечта и Олег, и всё получится. Что-то не так. Что-то не так, что-то не так, что-то не так. С Олегом что-то не так. Потому что на нём чёрная броня, и он откладывает в сторону маску-птичий череп, и пожимает плечами, говоря, что убил человека. И глаза у него чёрные, мутные. Не злые — были б злые, было б проще, — а равнодушные. Весь он — одно безразличие, немного усталость и удовлетворение. С Игорем Разумовский переходит на «ты», сам едва замечая. Его только что спустили с лестницы, после такого не до формальностей. Игорю, кажется, плевать и на «ты», и на благодарность, и на то, что он кого-то спас. Кивает, соглашается обратиться за помощью, будь что, и хромает из развороченного казино. У Разумовского болит, по ощущениям, всё, он устал, но хочется Игоря задержать, окликнуть, спросить… да о чём угодно. Он побитый и измотанный, а всё равно кажется, что тёплый. Говорить им не о чем, да и с чего бы. К тому же приходит Олег — на нём ни пылинки, ни капли крови, хотя у Серёжи кроссовки тошнотворно розовые, — провожает Грома внимательным взглядом и медленно поворачивается к Разумовскому. Это неуютно, хочется отодвинуться и отойти. Но щеки он касается нежно, с сожалением даже. — Пойдём домой, — шепчет Олег заботливо. Серёжа кивает и следует за держащими его руками. Что-то не так. Не было никакого Олега. Не было и нет, а то, что улыбается криво, закрывая новорождённую Венеру, — это что-то совсем другое. Оно говорит что-то безжалостно правдивое, и не слушать его нельзя, потому что невозможно закрыть уши от голоса в голове. И страшное слово краснеет перед глазами: «Погиб». Разумовский отворачивается от слова и тени сбоку и смотрит на Игоря, прямо в глаза. Он раздражён, собран, ничего не понимает, и Разумовский вцепляется в жёсткий рукав его куртки: крепче, чем утопающий в соломинку. — Помоги мне, — просит он. Игорь в растерянности, но старается не показывать. Стоило заранее подумать о том, что Чумной Доктор — психопат, и с крышей у него не всё в порядке, но варианта, что он устроит концерт, предъяви ему факты, в предусмотренных не было. Разумовский мнёт его рукав, не моргает — а глаза у него огромные — и бормочет что-то как помешанный. Дёргается, отвечает сам себе, уворачивается от пустоты и близок к истерике, и Игорь не находит варианта лучше, кроме как вырубить его бутылкой по голове. Разумовский приходит в себя и осматривается так быстро и резко, что болит затёкшая шея и гудящая голова. Даже не сразу понимает, что руки связаны. А когда понимает, замечает и Игоря на другом конце дивана. Он хмур, сосредоточен и трезв, хотя явно хочет забрать оставшееся вино с собой. — Успокоился? — спрашивает грубо. — Ну давай рассказывай. Игорь ждёт срыва маски филантропа и причины пойти убивать людей, и ещё чего-нибудь, что говорят поехавшие маньяки, а получает — Олега Волкова, и Птицу, и историю про каких-то детей на пляже. Не понимает, к чему тут истории из детства, а когда доходит, становится совсем тошно. Разумовский клянётся, что ни о чём не знал, и, протягивая связанные руки с раскрытыми ладонями, просит его арестовать. Игорь ждёт очередную уловку, но Разумовский — искренний, беспомощный, в отчаянии, умоляет его остановить. — Я ведь героем тебя назвал, — говорит Игорь с горечью, и Разумовский становится ещё меньше и тоньше, сжимается в своём уголке и руки быстро прячет в подтянутых к груди коленях. Игорь не хочет искать лучшее в людях, но почему-то всегда находит. А в Разумовском очень много хорошего — и одна гнилая – как он сказал? – Птица. Его самого спасать надо. Разумовский сам себя ненавидит, так что хочет горло себе разорвать, и руки к нему слишком близко, дрожат, как тянутся. Разумовский зажмуривается и молчит. Он не может больше просить о помощи. Не Игоря. Который и так ему жизнь спас, который его до сих пор не убил. В тёмном страхе что-то шевелится, тихо шелестит перьями и медленно расправляет крылья. Когда рука ложится на плечо, Разумовский кричит и отшатывается, чуть не падая на пол. Глаза болят, перед ними взрываются жёлтые круги, а если открыть их, то снова увидит — — Эй, да не кричи ты! — Игорь хватает и за второе плечо и усаживает ровно. — Посмотри на меня. Разумовский моргает. Не верит. Решается и двигается ближе, в тепло, запах кожи, пота и пыльного свитера. Игорь ведь тоже тёплый, как и представлялось, обнимает осторожно — боится то ли его, то ли за него — одной рукой, пальцы кладя на рёбра, второй проводит по своему лицу. Вздыхает. — Птица, говоришь? Разумовский прижимается щекой к молнии на его куртке, так что ломаный след остаётся на скуле. Это не оправдание, это ещё хуже всё делает. Разумовскому мерещится впереди много одиночества и плохих новостей, и он ждёт сирены за окном и наручники на и без того связанных запястьях, а не то, что Игорь скажет: — Ладно, что-нибудь придумаем, — обречённо и убеждённо и, помедлив, освободит его руки.