НеНаружняя

      Рождаешься один. Умираешь один. Плачешь, оказывается, тоже один. Мало кто может по-настоящему разделить твою боль. Из людей. А Дом может. Может плакать вместе с тобой серыми разводами.       Рена сощурилась, напрягая мутное зрение. Трещин и потеков стало больше. Дождь безразлично размывает твои стены, совсем не думая о том, кому они нужны. Они такие тонкие, что Рена могла бы увидеть тех, кто прячется в их непрочной защите, если бы мир не расплывался. Сколько же ты плакал, Дом? Отчего твои стены так тонки? Какую боль ты разделил своим дряхлым телом?       Проехавшая машина с размахом окатила Рену ледяной водой. Она нашла, кому переживать вместе с ней. И нашла, кому над чужой бедой. Сигареты не продают до совершеннолетия. Значит, лет пять ей придется только надеяться, что никотин заглушит душевные раны.       Что может быть не так со здоровым подростком из благополучной семьи? Ничего. Ничего нормального может не быть. Но кого это интересует? Ведь все девочки мечтают дружить с Квазимодо, потому что он бы точно не стал говорить им гадостей ни в лицо, ни за спиной. Обмоченные ноги стали неметь. Пришлось идти домой, оставляя за спиной каменного, но понимающего гиганта.

***

      Они выходили только в сумерках. Жрецы серого храма. Гомонили, будто это был школьный двор и последний урок. Перебрасывались шутливыми и нешутливыми оскорблениями. Играли в неизвестные Рене игры. В сумраке не разобрать их фигур и занятий. Рена начинала отчаиваться — Дом ее обманул? За чутким фасадом живут обычные люди, коих она видела уже в достатке? И кои в достатке сложили в ее голове яркие впечатления.       Шурх! Рена дернулась, будто что-то задело нерв. Обернулась, сгибая колени, готовая в любой момент броситься наутек. Темнота. Серая улица. Звон в ушах. Тупая боль в плече. Ее что-то ударило? Что? И где оно? Ближайший фонарь не так далеко — метрах в двух. И все равно не разглядишь.       — Дяденька, откройте! Откройте, дяденька!.. У нас бумеранг улетел! Бумеранг улетел!       Приглушенная ругань и металлический скрежет. Наружу торопливо выскочил мальчишка. Остановился в круге фонаря и стал высматривать что-то на земле. Неуклюже присел и сгреб что-то с низу. Разворачиваясь, чтобы бежать обратно, он пересекся с Реной взглядом. Рена обратила внимание на его белую челку и то, что одно плечо у него торчало намного выше другого. Мальчишка тоже заметил ее, коротко показал язык и усвистал к воротам.       Звук щелчка потонул в одобрительном гомоне. Рена сощурилась, пытаясь выцепить мелькнувшую фигуру. Фигуру она больше не увидела, но, наконец, смогла разглядеть тех, кто населял Серый Дом. И с ужасом и восторгом вспомнила роман Гюго…

***

      Днем их не было, и от этого окружающие расчески еще сильнее подпирали со всех сторон. Рена раздвинула бы их, чтобы Дому было больше места, но разве она может? Разве кто-то может?       Из-за угла выкатилось пятно. Желтое. Потом красное. Потом синее. Мяч типа пляжного. Не вписывающийся в промозглую территорию. Как и Рена.       Она воровато огляделась по сторонам. Ни души. Даже сторожа нет, хотя ворота открыты. Приняв это за знак, Рена неуверенно зашла во двор.       Звуки улицы притупились. Ветер, будто рассеиваясь невидимой преградой, стих. Во дворе по-прежнему никого не было. Только Дом смотрел на нее большими темными глазницами. Внимательно, но не вмешиваясь.       Мяч оказался тяжелым, намного тяжелее пляжного. От толчка он, тяжело кряхтя, покатился по гравию ко входу.       — Тебе сюда нельзя! — резкий и громкий голос, как бензопила. Рена обернулась. Возле покосившегося собачьего домика рыжая девчонка сложила на груди руки.       — Тебе сюда нельзя, — видя, что Рена смотрит, повторила она тише и вкрадчивее.       Горько сжалось сердце. Другого она и не ожидала. Холодные руки опустились вдоль тела, и Рена полностью развернулась к девчонке.       — Почему нельзя? — тихо спросила она.       Девчонку это разозлило. Она закатила глаза и возвела руки к небу, будто прося у него помощи.       — Ты что не понимаешь? Я же не лезу туда, где ты живешь!       — Лезь, я не против.       Девчонка зло фыркнула:       — Можно подумать, мне там есть место.       — А что, если мне там тоже нет места? — вопрос Рены повис в воздухе.       Девчонка зарылась пальцами в шикарную шевелюру и постояла так с минуту. Потом снова вскинула злые глаза и повторила:       — Просто уходи!       И, в подтверждении своих слов, зашагала к двери, куда Рене хода не было. И напоследок припечатала:       -Здесь тебе тоже не место.

***

      Неприятные в своем натурализме ощущения. Будто каждая песчинка вонзается в стопу, норовя проткнуть ее до крови. Куда могла деться ее обувь? Атмосферно завыла собака. Рена всхлипнула и зашагала по дороге, подгоняемая воем.       «Иди-и-и-и… Иди-и-и-и»       Зачем? Куда? Что делать? Да какая разница…       Холодно. Будто вокруг металл. До слез… До слез быть никому не нужной в мире.

***

      Рыжая ворочалась с боку на бок. Жаль, что Смерть больше не в Могильнике. Можно было бы прийти к нему и под видом заботы скоротать бессонную ночь. Рыжую не смутил бы и Крысятник, будь туда разрешено ходить.       Она забыла о жизни вне Дома. За годы здесь она отошла на второй план. Почти рассеялась за заботами. Ей всегда хотелось заботиться больше о мальчишках, чем о девчонках. Девчонки — те сами себе на уме. А мальчишки искренни в своем желании поймать Чайку Джонатана.       Почему она прогнала ту девчонку? И почему продолжает об этом думать?

***

      Она больше не подходила к Дому. Только изредка смотрела с расстояния. Как смотрят на телевизионную передачу или новый аквариум. Надо искать себе другой Дом. Которого нет. Или жить так.       Дом тяжело отпускает своих детей.       Рена все равно шла той дорогой. Так было ближе и не требовалось перелезать грязевые завалы.       Как пес, почуявший добычу, Рыжая выскочила из-за будки сторожа. Тот дремал, опустив покрасневший нос к самому окошку, будто собирался завести беседу с невидимым посетителем.       — Вот ты где! А я тебя давно жду!       Рена, вяло отбиваясь портфелем, попыталась донести, что вторгаться на чужую территорию не намерена. Рыжая, периодически получая по лицу оторванной лямкой, выпускать добычу не собиралась. Таща ее за свитер, она уверенно двигалась на территорию Дома. Даже обозвала несколько раз, памятуя, что определенные виды лексики неплохо помогают передвигать мебель.       Оказавшись на условно опасной территории (хотя где она безусловно безопасная?), Рена сгруппировалась. Сжала портфель обеими руками, готовая использовать его не только как щит, но и карающий грешников меч. Склонив голову набок, Рыжая кивнула.       — Вот и ладно. Будешь драться, пожалеешь. А пока я тебе все тут покажу. Там, — она махнула в сторону будки охранника, — Май. Его Горбач подкармливает хлебом, но ты можешь приносить что повкуснее. Больше здесь интересного нет — пойдем на задний двор.       И она утащила Рену, все еще готовую использовать кожаное оружие, за угол здания, туда, где серая стена оживленно пестрила рисуночными пятнами.       — Все пока на обеде, но скоро придут. Не трогай каменный алтарь Крысы, а то она тебе лицо расцарапает.       Рена предусмотрительно сделала шаг от кучки разноцветных стекляшек. Рыжая запретила, и их захотелось трогать с утроенной силой.       — Здесь цветник Спицы, — Рыжая указала на кусочек земли среди асфальта, среди которого торчали голые палки, под которыми просыпались серые меховушки.       — И не вздумай обижать котов.       Рена оглянулась в поисках котов, которых не было. Прямо на нее круглым глазом смотрела огромная рисованная стрекоза.       Было просторно. Будто стоишь посреди прерии и дышишь теплым песчаным воздухом. Рыжая принялась хохотать.

***

      Откуда в спальне взялось гусиное перо, никто не знал. Но стоило ему, увлеченному порывом, подняться в воздух, вся спальня, визжа и пихаясь, принялась его ловить.       — Отдай, ты и так похожа на индейца!       — Не мешай, ты в прошлый раз себе куриного бога забрала. Хватит с тебя пернатых!       Рена перекатилась по матрацу ближе к Русалке. Та деликатно отодвинула в сторону несколько колокольчиков.       Маневр не удался — перо, как свадебный букет, предательски прилетело тому, кто интересовался им в меньшей степени. Едва фиксируя наступление многорукой стихии, Рена смахнула его подальше и кувыркнулась через голову. Напрасно — боль в шее откровенно сообщила, что подобные эксерсизы запрещены вне спортивного зала. Но цель оправдывает средства — табун потерял к ней всякий интерес, а перо, как ни в чем ни бывало, полетело дальше, подгоняемое сквозняком и, видимо, собственным желанием.       Рена растянулась на матраце. Кто-то прошелся по ее ногам, но ее это не расстроило. А то, что до закрытия калитки целых два часа, обрадовало. Здесь было легко. Как в весеннем лесу после дождя. Легко дышать. Легко гулять. Легко радоваться. Легко жить.       Рыжая показала ей несколько лазов, притащила в свою спальню и бойко вступила в перепалку с Овцой, заинтересовавшейся незнакомым лицом.       — Вы что, не знаете своих воспитанниц в лицо?! Вы ужасно работаете! От тумбочки с бумагами больше толку, чем от вас! Та хотя бы честно хранит доверенные ей бумаги!       Рыжая начала заводиться, и Овца, от греха подальше, ретировалась. А Рена соскользнула по стенке.       С тех пор она негласно стала практически воспитанницей Дома. Приходила после школы и торчала до самого вечера. Забросила домашние задания, да и школу не прогуливала только потому, что у домовцев в это время тоже уроки.       Что-то черное мелькнуло по скомканному одеялу и молнией скрылось у Рены под локтем. Ее визг отозвался в соседнем крыле. Черное и мохнатое — не то, что приятно подпускать к себе. Рена подскочила, опасливо озираясь по сторонам. Черное и мохнатое мелькнуло возле левой пятки. Прыжок не унял его прыти. Во-первых, с приземлением Рена напортачила, бухнувшись прямо на зад. Во-вторых, теперь можно было нырнуть ей под колено и снова услышать душераздирающий визг.       — Да что ты вертишься, как припадочная на шарнирах! Марионетка, б…! Не видишь, Блохастую испугала.       Крыса протянула длинную ладонь и сгребла шустрое создание. Оно, осторожно высунув крошечный носик, задрожало усиками. Рена перевела дух, все еще ежась от миновавшей опасности. Непроизвольно глянула вверх и увидела перо, к которому потеряли интерес. Оно застряло в дверном косяке, едва заметно шевеля опахалом на сквозняке.       — Кажется, у тебя появилась кличка, — добродушно заметила Русалка, вплетая в волосы последний колокольчик. Рена понадеялась, что она говорит о цензурной части фразы.       Рыжая, как поздравлением, огрела ее подушкой.

***

      Коридорные матрацы завалены. Не сказать, что это что-то экстраординарное — порядком девичья половина не славилась — но под привычными завалами угадывались не только очертания снеди и потреблявших ее обитательниц, но и… обитателей.       — Чего застыла? Пройти мешаешь, — Суккуб толкнула ее локтем, пронося поднос с заварным печеньем.       А куда идти, если все места, где ты теоретически могла бы сесть, заняты рюкзаками, огромными берцами и басовитым смехом?       — Долговато ты в этот раз летала, — Муха откровенно потешалась над ее растерянностью. — Принесла?       Марионетка на автомате достала из сумки блок сигарет и протянула взбодрившейся Мухе.       Кто-то дернул ее за край рукава, вынуждая сесть — по телевизору начиналось вечернее шоу.       От одеколона и кожаных курток трудно дышать. Утроенный гомон отдается в голове. К ней тянется изъеденная сыпью рука, и Марионетка сует в нее запаянный пакетик бусин, только цветом отличающихся от волдырей. И принимается теребить шнурок, пытаясь расслабиться его нейлоновой упругостью. В ее привычный мир ворвалось что-то буйное и опасное. И она пока не знает, как с этим жить.

***

      — Не ходи мимо Второй, — с видом седого гуру советовала Ехидна. В прямом смысле седого — лак от неуемного употребления лег на волосы сизой пленкой. Ехидну, судя по довольному виду, это полностью устраивало. Она в очередной раз провела расческой по челке и бросила на Марионетку внимательный взгляд.       — И мимо Шестой тоже не ходи.       — Может, мне вообще не стоит никуда ходить? — с сарказмом спросила Марионетка.       Ехидна сарказма не уловила и удивленно уставилась на нее.       — В смысле? Закон же отменили. Не поняла? От-ме-ни-ли!       Марионетка бессильно закатила глаза и пошла в душевую.       Она практически живет здесь три года как. Кажется, все считают ее просто Летуном. Поэтому можно ночевать в комнате Крысы, когда ее самой нет, и поддерживать легенду. Матушка ею давно не интересуется — ушла с головой в построение личной жизни. Хвала небесам.       Марионетка умылась, сама не представляя зачем, и пошла по коридору. Странное чувство, когда ты любишь место само по себе. Не столько людей, сколько место. Такое дикое на первый взгляд. Такое понятное на второй. Она остановилась у окна, не успевшего покрыться узорами разной степени техничности. Можно было разглядеть улицу и подумать о том, как хорошо, что не нужно туда выходить. Сейчас, во всяком случае.       Холодная и резкая волна обдала ее затылок. Горловой «карр!», и птица сложила крылья, заявляя свои права на домовский подоконник.       — Это твое место? Извини. Правда, гнезда я тут не наблюдаю, так что не изображай оскорбленную невинность.       Ворона повернула к ней один глаз и замерла. Потом сделала несколько вороватых шагов и, так и не отведя сурового взгляда, ущипнула за локоть свитера.       — Эй, нельзя, фу! — Марионетка проскользила локтем подальше от птицы. Птица воровато замерла, а потом возобновила путь к ее локтю.       — Ну, чего тебе? — безнадежно спросила Марионетка и, помедлив, достала из кармана подветрившийся кусок сыра в салфетке.       Ворона проворно выдернула угощение и принялась клевать его, потрепывыая в клюве. Марионетка осторожно коснулась пальцем мягкой темной головки. Птица замерла, не выпуская добычи, будто припоминая сюжет старой басни, но противиться не стала.       — В Наружности говорят, что птица в доме — это плохая примета. А ты была в Наружности? — Марионетка провела ладонью по вороньему крылу. Птица что-то заклюцала в ответ.       — Знаю, знаю — пустые суеверия.       Ворота приподняла крыло, стряхивая ладонь.       — Хм, а не пригодятся ли твои перья на венок Кукле?       Твердый клюв остро пронзил неготовую ладонь.       — Шучу я, шучу! — зашипела Марионетка, стряхивая ушибленную конечность. Бесцветная дырка начала заполняться красным и щипать.       — Невоспитанная птица без чувства юмора!       Ворона в ответ громко каркнула. Наверное, тоже обозвалась.       Из-за спины Марионетки вылезли проворные руки и спеленали ворону пальцами. Та как-то по-кошачьи сжалась и прикрыла глаза.       — Извини, она боится чужих, — буркнули из-за спины — подоспел хозяин животного.       — Правда? А по виду и не скажешь.       Глядя на хозяина, Марионетка припомнила бессмертный роман Гюго — перед ней предстала во плоти душа Собора. И, спрятавшись за отросшей челкой, поспешила вперед, унося притихшую ворону.       «Квазимодо точно не стал бы засовывать в чужой портфель всякий мусор».       — Подожди, — сама не зная зачем, окликнула Марионетка.       В душе что-то защемило. Как отголоски прошлого, всколыхнувшие сердце в настоящем.       Парень остановился и оглянулся через плечо, но получилось, что через горб.       — Я уже извинился. Не хочешь ран — не лезь к животным.       Не слишком дружелюбно и с показной бравадой в голосе. Марионетка тоже так отвечала. Раньше. Когда еще была Реной. И прекрасно знала, что люди пытаются скрыть за таким голосом.       — Я не про то, — примирительно сказала она. — Как ее зовут?       Парень завис, будто торговый автомат вместо шоколадки выдал ему мешочек золота.       — Нанетта, — подозрительность не исчезла, но заметно рассеялась.       — А я Марионетка.       Вторая пауза была гораздо короче первой.       — Гобрач, — почти нейтрально.       — Нанетта милая. Только будь осторожен — животные, отведав крови, дичают.       Нечто похожее на смешок, и Горбач с удвоенной скоростью засеменил по коридору, провожаемый внимательным взглядом.       Марионетка привалилась к стене. Вспомнила фильмы из Наружности. Что ни говори, а типаж «стесняющийся мальчик» она находила самым милым.

***

      Что там говорила Ехидна? Мимо Второй и Шестой не ходить? Не иначе не хотела территорию делить. Ладно, ни Крысы, ни Псы Марионетку не интересуют. Учебник по литературе, по большому счету, тоже, но его все равно надо читать. А не отвлекаться на комментарии и дополнения на полях — кто успел добраться до него первым? Против чужого творчества она ничего не имела, но мнение школьной библиотекарши на этот счет может отличаться. Пришлось искать ластик.       Тень над плечом думала, что ее не замечают. И Марионетка решила подыграть, делая вид, что усиленно зубрит заданный стих. Потом перевернула страницу и стала, не спеша, стирать карандашные кракозябры. Аккуратно, чтобы текст все равно можно было прочитать. На третьей странице над плечом не выдержали.       — Эм… Извини, это твое?       Марионетка подняла голову и кивнула:       — Нравится?       Горбач кивнул, явно стесняясь спросить что-то еще. Что ж, трудности нужно преодолевать. Марионетка перевернула следующую страницу.       — Когда закончишь… — в голосе прорезалась уверенность. — Можешь одолжить?       Марионетка поднялась на ноги и протянула книжку Горбачу.       — Закончила.       Гобрач протянул шестипалую ладонь, и Марионетка заметила свежие царапины:       — Нанетта бунтует?       — Я не представляю, что с ней делать, — неожиданно многословно ответил Горбач. Видимо, о своей питомице ему разговаривать легко. — Пугается каждого шороха. Есть стала плохо. По чужим спальням стала воровать, представляешь? Никогда ее такой не видел.       — Может, хочет на волю?       Горбач в ужасе округлил глаза и разве что не замахал на Марионетку руками:       — Что ты? Мы только на улицу выйдем, она сразу начинает крыльями махать и каркать, как припадочная! И глаза бешеные!       Марионетка промолчала. Животное, выращенное в неволе, само не знает, хочет ли он свободы или комфорта. Как и человек. Но животному почти не надо выбирать — рано или поздно сработают инстинкты.       — Я верну, когда перепишу, — Горбач сменил тему, но голос его остался сильным и глубоким. Марионетка подумала, что он наверняка хорошо поет. Даже если сам об этом еще не знает.

***

      — Вау, какой к нам пожаловал мужчина!       — А сигарета у мужчины есть?       — Есть, да не про нашу честь, — Марионетка толчком бедра оттеснила Стёклу от робко улыбающегося Горбача.       — Я принес книгу, — он протянул Марионетке учебник.       — Ничего себе, целый том любовных писем, — пискнула из угла Спирохета. — Мне бы так.       Горбач стал цвета собственного свитера.       — Дарю, — Марионетка отправила учебник в нужную сторону.       В коридоре Горбач расслабился и, кажется, даже стал выше ростом.       — Ты ведь бываешь в Наружности? Можешь принести еще таких книг?       — Таких? Нет уж. Я принесу лучше.

***

      Вязаный свитер — это волшебство. Колкий и мягкий. Не так давно бывший мотком пряжи. Волшебство, когда его преподносят к Новому году. Петли весело скачут — они разных размеров и кое-где пропущены. Но Марионетке еще никогда не дарили свитеров.       Самое удивительное, что в нем не бывает холодно. И что он совершенно не садится и не выцветает после стирки. Марионетка не спрашивает, как он научился вязать — это его непременно смутит. И не просит уроков. Просто носит небесно-голубой свитер.       Лестница, по которой надо карабкаться, скрипит и опасливо подрагивает под ее весом. Страх сам сжимает ее руки на рельефных перекладинах.       — Ты как? Может, спустимся? — Горбач выглядывает на нее сверху, и она едва успевает расслабить лицо.       Бояться — нормально. Показывать страх — нет.       — Вот еще, — бравада надежно прикрывает истинное положение дел. А веревка вокруг пояса, тянущаяся к Горбачу, вселяет веру.       На чердаке пыльно и грязно. Пахнет старыми досками и сыростью. В ночном свете это не отпугивает, но придает загадок. Хочется не торопясь исследовать каждую. Горбач возится с дверью на крышу, а Марионетка раскладывает перед собой найденную газету. Газета странная и на чужом языке. На развороте фотография старого поместья, а на переднем плане — размытая женская фигура. Призрак. Или некто, им притворяющийся. В чердачной ночи совсем не хочется думать, что призраки существуют на самом деле.       — Готово! — победоносно восклицает Горбач.       Марионетка оставила газету и подошла к открывшемуся в потолке окошку. Высоковато. Горбач, крякнув, присел на колено и подставил ей ладони, сцепив пальцы в замок. Хорошо, что Марионетка была знакома со старым кинематографом и была в курсе, что так принято подсаживать дам на лошадь. И отчего-то смутилась. Не глядя на Горбача, встала на предложенный «замок» и, молясь не отдавить протянутые руки, поспешила подтянуться на крышу.       Свежий воздух пролез под одежду, заставив плотнее закутаться в полы пиджака. Тоже, кстати, домовского.       Вид ночного города, даже с высоты всего лишь третьего этажа, завораживал. Если притвориться, то частые фонари можно принять за гирлянду, а темные улочки — за скованные льдом реки. Только прохожих принять за что-то другое сложно, благо, их не очень много.       — Никогда не была на крыше.       Марионетка вдохнула сладкий воздух и прикрыла глаза. Горбач тихо встал рядом. Из-за своей особенности он чуть ниже Марионетки, поэтому часто стеснялся подходить к ней близко. Несмотря на то, что хотелось.       Марионетка незаметно улыбнулась, продолжая смотреть в ночь. И, как во сне, ощутила горячее прикосновение к щеке. Мимолетное, но заставившее сердце расцвести. Не успела она и слова сказать, да даже голову повернуть, на нее обрушился грохот. Это Горбач, напуганный собственной смелостью, уносился с крыши.       Марионетка опустилась прямо на крышу, чувствуя, как приятно горит лицо. Мыслей в голове не было. Звезды улыбались вместе с ней. Единственная проблема, которая хоть сколько ее трогала — как спускаться вниз. Но, она была уверена, ее можно решить.

***

      — Ты из-за той девчонки, да?       Горбач устало прикрыл глаза. Мало того, что вездесущие логи в курсе, так еще пытаются понять его, Горбача, мотивы. Когда он сам только пытается это сделать. В самом деле, что он пытается найти на этом дереве? Истину? А есть ли она?       Конь истолковал молчание по-своему.       — Не бери в голову, старик, — попытался по-логовски поддержать. — Марионетка — это ведь что? Кукла с нитками. Куда дернут, туда и дергается. Кто крестовину держит, тот и управляет. А тем более летун. Мало ли, куда и зачем улетела?       За хозяина среагировала Нанетта. С грозным «КАРР!» сбросила на конью голову пару веток и зеленый каштан. Тот, оказывается, не только разбирался в марионетках, но и понимал намеки — ушел курить к своим.       А Горбач забрался обратно и не выходил из своего убежища до самой темноты.

***

      Желания сбываются, когда перестаешь желать. Вещи находятся, когда перестаешь искать. Люди возвращаются…       — Где ты была? — истерично вопрошала Бедуинка. Не то, чтобы она переживала, просто все делала истерично.       — На дне Наружности, — безучастно отозвалась Марионетка, не сводя взгляда с поблескивающего на стене амулета.       Бедуинка зашипела, двигая колеса назад — в Доме не принято говорить о Наружности. А Марионетке было все равно. Она устала. И даже не пыталась объяснить, что ее семьей заинтересовалась опека. Что мать отправили в наркологическую клинику, а ее в интернат-распределитель. Из которого очень и очень сложно сбежать. О порядках там… лучше не вспоминать.       Марионетка впервые вместе со всеми чувствовала этот неявный, но почти физически ощутимый страх перед Наружностью. И у нее теперь были реальные причины на него. Отдушиной стали только редкие сны о Лесе…

***

      Из окна четвертой вылетел ворох тетрадных листов. Один успела подобрать Марионетка. Мгновенно узнала убористый, почти девичий почерк. «Наверное, с шестью пальцами писать проще», — подумала она и едва удержалась, чтобы самой себе не отвесить оплеуху. Прочитала первую строчку. За ней — вторую. Бездумно, на автомате прочитала до конца. А дальше у нее перехватило дыхание. Как у него получается? Как можно пробудить в душе то, чего там и не существовало? И почему это так сильно? Будто внутри что-то надломилось и потекло слезами. Она быстро посмотрела на газон, но там метались только бездарные брошюры бритоголовых. Прижала к груди листок, физически ощущая, как от сердца что-то отваливается. Пробуждаются воспоминания, а главное… вера. То, что навсегда теряешь в семнадцать лет… С пандуса скатился колясник из четвертой. Цепкими глазами оглядел двор. Явно выскочил не за писаниной пустых шкур. Извини, колясник, тебе сегодня не повезло. Таких стихов все равно не хватит на всех.

***

      Бесконечна только Вселенная и человеческая глупость. И эта дорога. Она плелась уже битый час, а пейзаж все не менялся. Грешным делом подумала, что попала в чистилище, и теперь ей предстоит бродить здесь до какого-то-там суда.       Сзади зарычало — на горизонте возник грузовик. Что ж, она не одна не в чести у этого места. На всякий случай посторонилась и продолжила путь в бесконечное будущее.       Грузовик зашипел, притормаживая. Она глубоко вздохнула. Впрочем, чтобы ни произошло, это, так или иначе, разнообразит ее путь.       — Леди, вас подвести?       Она уже собиралась в не самой вежливой форме отказаться, но подняла глаза… На нее из-под старомодной шляпы с черепками смотрела веселые черные глаза. Смутно знакомые, но не до такой степени, чтобы вспомнить.       — Да не бойтесь, со мной уже есть дама, — парень с внешностью цыгана откинулся на сиденье, чтобы стало видно худую неприветливую девушку. «Марионетка, б…!»       — Садитесь, — улыбчивый незнакомец открыл дверь кабины и протянул ей руку. На руке было шесть пальцев. Это, неизвестно с чего, успокоило, и она, не мешкая, приняла руку. Кажется, его спутница фыркнула и пробормотала что-то похожее на «Я же тебе говорила».       Оказывается, в кабине был и третий пассажир — огромная жутковатая ворона. Которая радостно заклокотала на своем языке, когда она устроилась между водителем и его девушкой. Интересно куда они едут? Впрочем, какая разница?       День клонился к вечеру, и с каждым заходящим лучом на душе становилось легче.