Нейротоксин

Я в твоей голове, будто червь-паразит Растекаюсь в венах, словно нейротоксин Просто, просто невыносим Это мой способ быть с тобой рядом

— Я убью всех этих богачей сегодня. Прямо тут, в казино — произносит Олег. И усмехается, действительно усмехается, будто только что рассказал смешной анекдот и ждет, что Сережа рассмеется вместе с ним. А Сережа просто тонет в бесконечном непрекращающемся ужасе, от которого не спасает даже бутылка игристого вина, будто оно отравлено черной желчью, как и вся его жизнь. Мрак, нескончаемый мрак накрывает его с головой полотном горькой безысходности и непонимания, что случилось с его Олегом. Он умолял его, вставал на колени, просил остановиться, а Волков сейчас лишь смеется, буквально задыхается тихим смехом и питается отчаянием друга своей жертвы, растоптав его сердце вдребезги и ничуть не сожалея об этом. — Ты не сделаешь это, — шепчет со страхом тихо и слабо, покачнувшись. Олег стоит в двух метрах, черный, как сама тень, но Сереже кажется, будто его невидимые крылья затыкают ему рот, хватают за горло, перекрывают последний путь к воздуху даже на расстоянии. Находиться здесь невыносимо, потому что блестящие своим богатством стены сужаются и давят на сознание ничуть не хуже смеющегося Чумного Доктора под боком. — Сделаю. А ты думал, почему я здесь? — вновь издевается, манипулирует, дергает за ниточки беспомощного Разумовского, которому только и остается непрерывно зачесывать рыжие волосы, лезущие в лицо, назад и пытаться сохранить достойный твердый вид. — Пришел поддержать тебя? Понаблюдать за твоими попытками поговорить с продажными богачами, м? Нервно подрагивающие губы плотно сжаты — Сережа честно старается выглядеть уверенным, твердым, не таким размазней, каким на самом деле является. Не сломанной пташкой, чьи крылья так безжалостно обломали, чью красивую тушку посадили в золотую клетку. Стоит только храбро отстоять свою точку зрения, стоит только сдать Волкова полиции прямо сейчас, ведь Разумовский видел в зале светлую макушку Игоря Грома… И он не может. Снова. Просто не может сдать того, кто заменил ему социум, в ком он нашел все, абсолютно все, что ему нужно, и даже больше. Того, кто сейчас так бессовестно растаптывает его доверие и убивает китов, на которых едва ли держит равновесие его хрупкая плоская земля спокойствия. И Олег видит это. Он видит все, он знает все, все чувствует, является этим всем, поэтому его губы неотвратимо расплываются в жуткой улыбке, а по коридору разносится монотонный словесный удар под дых: — Наш город на части рвут, Сережа, а ты тут лицом торгуешь, пытаешься исправить что-то словами, тогда как мне давно ясно, что нужно решать проблемы жестко и радикально. — Ослепляющий свет люстры чуть гаснет, когда обзор на нее заслоняет черная голова мрачного Олега. Пальцы жестко скользят по острому подбородку Сережи, сжимают его, будто бы напоминая о том, кому принадлежит эта слабая марионетка, и Разумовский с омерзением делает два шага назад, чуть ли не споткнувшись, потому что кажется, земля качается, намереваясь кинуть парня в объятья самого Дьявола перед ним. — Когда же ты уже признаешь, что тебе просто нравится лизать задницы этих мажоров? Нравится, что ты являешься точно таким же, боящимся растерять свои богатства буржуем… — Прекрати. — Вновь срывается на мольбы, потеряв момент, когда можно было так удачно совершить атаку. Черные пешки безжалостно подавляют белого короля. — Это не так. — Да что ты? — глумливо хохочет, терзает, корежит раны дальше. — Разве это тебя не сдерживает? Разве ты не боишься, что слишком схож с теми, против кого воюешь? — Сравнение заставляет руки машинально, неосознанно сжаться в кулаки. — Может, тебе хочется завоевать их доверия и сердца, чтобы решить проблему? Сережу тошнит — от себя, от Олега, от всей ситуации, от своего мазохизма и от садизма соперника, безжалостно матующего белого короля всеми доступными фигурами. От того, что нихера он не может поделать, потому что у них все слишком сложно-серьезно, неразрешимо, как запутанная тригонометрическая задачка по алгебре, вот только сейчас сдаться и бросить решение на середине не получится. Противоречие в груди убивает — он должен остановить беспощадного Волкова, но может лишь беспомощно наблюдать, как тот продолжает вкручивать штопор в грудную клетку того, кого вроде как любит. — Перестань, — последняя попытка облагоразумить вновь обламывается, натолкнувшись на неприступную каменную стену равнодушия. Одно единственное желание — не быть зависимым от Олега так сильно — и то не сбывается. — Прошу тебя. — А то что? — Нахальство, совершенное холодное безразличие заставляет кое-как взять себя в руки и выйти из онемевшего состояния. Разумовский поднимает голову и устремляет опустошенный взгляд на не-Олега, чьи бездонные зрачки затопили собой всю светлую радужку. — Что ты сделаешь? В полицию ты меня не отдашь, потому что, — смешок, — боишься за свою шкуру, убить не сможешь, кишка тонка. Он должен, должен, должен его остановить, дать отпор, не сломаться, как не сломался тогда, но смотреть на некогда любимого человека, столь хладнокровно измывающегося над ним, невыносимо. Партию хочется сдать прямо сейчас. Где-то в груди разгорается порочное темное пламя — то самое, что должно очистить город, но лишь топит его в грехах. — Может, в угол поставишь? — Олег разводит руки в стороны и ведет плечами, так и просит, чтобы Разумовский это сделал. — Или ударишь? Сможешь сделать это, а? И тут все границы стираются к чертям, ломаются, стираются жестким ластиком, исчезают, выпуская наружу то самое пламя ярости и боли. Разумовский переходит черту, доведенный до ручки — сжатые в кулак пальцы летят вперед в замедленной съемке, тело чуть отклоняется назад для накапливания мощи и выстреливает. Сережа наносит короткий и точный удар прямо в челюсть Волкова, больше не вынося невидимые иголки под ногтями. Сережа бьет того, кому раньше прощал даже убийства, смерти, теракты, издевательство над собой, сломанную душу, вырванные крылья… Рыжие волосы вновь падают на лицо. Ход сделан. Белый король продолжает жить. Кости покрываются трещинами ужаса, когда Олег припадает на руку, а его голова дергается после хлесткого удара. Сережа шумно и глубоко дышит, сжимает челюсть, стоит в полной растерянности от осознания своих действий — он лучше всех богачей, транжирящих свои бешеные богатства в казино, но совсем не лучше Олега-убийцы, потому что спустился до его уровня и ударил. Попытался остановить человека насилием. Волков поднимается медленно, тягуче. Выпрямляется осторожно и плавно. Придерживает пальцы на губе, которая должна быть разбита, чуть недоверчиво смотрит на кончики ногтей и переводит взгляд на задыхающегося эмоциями Разумовского. А потом улыбается. «Нет, не остановишь» Очевиднейшая вещь, что Олегу просто нравится упиваться сомнениями Сережи и высасывать из него все соки от сильных увечий, что Олегу нравится эта боль, доходит до Разумовского только сейчас. Волков стоит перед ним, взъерошенный, помятый, но все такой же темно-опасный, и ждет, что Сергей ударит снова, изобьет до полусмерти — и даже это ничего не изменит, не остановит его план по сожжению всего здания, некогда пережившего революцию. — Молодец, С е р е ж а. Волков ухмыляется — его пальцы скользят между приоткрытых в безумстве губ, и он слизывает с них кровь, похабно, нарочно-соблазнительно, как бы пробуя вкус удара Разумовского и прося еще. Крышу сносит во второй раз. Его собственный нечеловеческий рык режет по ушам, когда разъяренный Сережа впечатывает Олега спиной в стену сильно, жестко, без промедления. Какая-то картина, вздрогнув, падает вниз, не удержавшись на гвозде, и туфли скользят по осколкам, на которых хочется станцевать босиком. Пальцы до синяков, наверное, сжимают плечи Волкова, чья спина сталкивается с черными обоями во второй раз, а их лица слишком близко, слишком рядом, слишком в миллиметре друг от друга для такой неправильной до жути ситуации. Разумовскому хочется убить его об эту стену, но сил хватает только на то, чтобы ударить кулаком стену чуть правее уха Олега и вновь зарычать — изнеможенно, злобно, озверело. Безумный смех Волкова бьет в лицо горячим дыханием, ведь он все еще наслаждается моментом и хочет застыть в этой позе навечно. Сереже его не остановить. Увы, никак. И это ясно слишком отчетливо, хорошо. Но задержать… Черный яд нейротоксина в крови смешивается с недавно выпитым вином, а спичка, коей являются пальцы Волкова на худых бледных запястьях Сережи, считывая подскочивший пульс, загоревшись, падает вниз, прямо на бензин, обливший их с головы до ног. Рывок вперед — поцелуй, наполненный страстью, кажется скорее попыткой откусить губы Олегу или просто его заткнуть, чем выражением каких-либо светлых чувств, коих и вовсе не осталось в пустой душе. Пульс скачет, отдаваясь в ушах, поэтому все остальные какие-либо звуки просто пропадают, отходя на далекий второй план и подавляясь бешеным темпом поцелуев-покусываний губ, кожи, лица, души. Атака со стороны Разумовского становится такой неожиданной, что Волков, должно быть, поначалу даже теряется, но затем его темное начало дает о себе знать — и сильные руки стискивают Сережу до хруста в костях, впечатывают в мускулистое тело и крепко держат, не отпуская. По подбородку течет кровь, дыхания не хватает из-за петли на шее, в которую Разумовский собственноручно продевает голову, готовый, что веревка вот-вот натянется и удушит, как сейчас это делают пальцы Олега. То, что они сотворяют, как отчаянно выплескивают свои желания, освобожденные от оков их созависимостью друг от друга, грязно, подло, низко, но они и никогда не были высоко — Сережа всегда был тем, о ком Волков так нелестно отзывался, и сейчас это только подтверждается. Руки в длинных волосах, решительно сжимающие их у корней и запрокидывающие голову парня назад, колено между ног Олега, трение, жар, пылкие поцелуи — все напряжение выливается в глухой полузаткнутый стон, а мысль «пока он со мной, он не убивает людей» слишком быстро и бесповоротно выветривается из головы. Пожирающий все на своем пути огонь обжигает кожу горячими поцелуями. В какой-то момент спина встречается с холодным черным кафелем — теперь уже Олег вжимает его в стену, перехватывая инициативу и запястья, которые сдавливает до невольно вырвавшегося крика, чтобы боль вновь принесла удовольствие. Черная бездонная пучина поглощает с головой, а от перевозбуждения хочется хныкать — противоречивый контраст невыносим и гадок, но думать об этом нет желания. Больно и невыносимо хорошо, так что пальцы на ногах поджимаются в экстазе от одного только прикосновения руки Олега к паху через ткань брюк. Невыносимо хорошо и больно, так что не разобрать смесь из рыданий и стонов. Разумовский трется о Волкова в попытках прийти к скорейшей разрядке, вцепляется сильно, чем больше болезненного наслаждения - тем сильнее пальцы сдавливают черный пиджак, тем сильнее он тянется к Олегу. Вот она, его настоящая сущность. Не только Волкову нравится этот танец-борьба, это хождение по канату, эта пытка - Сережа осознанно принимает правила Игры, подставляя мраморную шею, расцветающую фиолетовыми синяками, кусачим поцелуям, прижимаясь пахом к руке, прикасаясь губами к черным волосам. Фантазия бурлит, творит с сознанием невообразимые вещи, не понятно, что является правдой, а что - лишь иллюзорным плодом воображения, но сейчас это и не важно. Главное - Сережа тонет. И даже не собирается выбираться из этой пучины, смахивая все фигуры с шахматной доски. Бедра подаются навстречу ладони Волкова, и тело пронизывает наслаждение. Кто бы подумал, что зубы Волкова, сжавшие нежную кожу на шее, могут вызвать столь яркий оргазм посреди коридора казино, в который кто угодно может зайти в любой момент. Яд вытекает через рот вместе с кровью, тихим скулежом и шепотом «не останавливайся», белая рубашка, заляпанная алыми каплями, смята, чуть ли не разорвана, когда Олег отцепляется от нее и брезгливо встряхивает руками, будто намереваясь таким образом очиститься от греха, что они сотворили. Разумовский не дышит, уставившись в сторону и подбирая остатки самодостаточности. Тьма приглашает его в свои объятья, и он принимает это, протягивая руки со шрамами, чтобы Волков мог заковать их в кандалы и отвести его в камеру пыток, что будет являться его новым домом. Олег отравляет его сознание, жизнь, становится личным нейротоксином, но наверное, Сергей готов употреблять его до самого конца, если это действительно помогает отвлечь Волкова от убийств… даже если Разумовскому самому придется пачкать руки. Он смог выиграть время, потому что через пять секунд в казино ворвутся подражатели Чумного Доктора и начнут устраивать беспредел, а на данный момент этой отсрочки достаточно. И уже не важно, кто из них победил в этой шахматной партии, потому что мир давно перестал быть черно-белым. Не важно, потому что один в поле боя - не воин, а Сережа навечно одинок со своей болью, даже если рядом незримой тенью присутствует Олег.