Снег

Снаружи холодно — Хибари видит это еще из окна общей комнаты, чувствует, прижимая подушечки пальцев к ледяному оконному стеклу. Сейчас он старается не слишком усердствовать, дыша носом, потому что температура минус двадцать градусов, и руки держать в карманах или рукавах — потому что перчатки взять забыл. Слишком быстро вышел, слишком поспешно. Спустя несколько минут блуждания по улицам Хибари находит место, где можно присесть, опускаясь на припорошенный снегом бетонный бортик какой-то… клумбы, должно быть. Нашаривает в левом кармане зимней куртки початую пачку сигарет, достает, уже зажимает между зубами одну из них и тянется обратно в карман, понимая с досадой: зажигалки-то он с собой и не взял. Недавно брату одолжил, так тот и не вернул. Хибари вздыхает, обе кисти укутывая поглубже в утепленные рукава, сжимая руки у живота. Сигарету изо рта не вынимает: пусть ее. Дома шумно. Ближе к Рождеству многочисленные родственники стекаются в родной Намимори, треплют младших и повзрослевших за щеки, требуют рассказать о себе все то, что им может быть неизвестно. Хибари думает всегда, когда особенно достается его самому младшему брату: они никогда не смогут узнать о них все, так зачем стараться? Да и… не слышат взрослые вовсе, а только слушают. Улыбаются, когда улыбаешься ты, смотрят внимательно в глаза и задают уточняющие вопросы, восклицая «ух ты!» или что-то в этом роде на особо захватывающих моментах. А потом вовсе забывают, о чем им рассказывали. И выводы молча делают зачастую неправильные, потому что знания у них, понимает Хибари и продолжает держаться в стороне от суматохи, обрывочные. Тот же младший брат отвечает ему на прямой вопрос так просто, что Хибари может его понять: ему нравится, когда взрослые его слушают. Хибари может понять, потому что сам был ребенком в их семье — и тогда мама с отцом вовсе не появлялись дома, а за ним сперва присматривала няня, а лет с двенадцати он вовсе был сам по себе. Пока не заболел и в его жизни не появился один мальчишка, младше на год. Тсунаеши. Чья-то рука в привычном месте опускается на плечо — Хибари переводит взгляд за спину, видит, как ему улыбаются тонкие потрескавшиеся губы, и чувствует, как на сердце вдруг теплеет. Тсунаеши опускается рядом с ним, выуживает из кармана зажигалку, протягивая ему, а после принимает такими же красными, как у самого Кеи, пальцами вторую сигарету из пачки. Они одновременно выдыхают в чистое, усеянное звездами небо сизый дым вперемешку, возможно, с паром. — Тебя мама послала? — спрашивает Хибари невозмутимым тоном, и Тсуна жмет плечами, затягиваясь и вновь выпуская в воздух поток дыма. Отвечает глухо — как обычно, в общем: — Ага. — Что-то ты не особенно радуешься празднику, — продолжает Хибари, переводя взгляд на сугроб напротив него. Снег стал падать недавно, еще не успели убрать, а дороги разровнять. Хибари, впрочем, не был против: мягкий, едва выпавший снег под ногами хрустел почти неслышно и больше успокаивал напряженные до предела нервы, чем раздражал. Хибари любил снег, пусть не любил сопутствующие ему холод и сырость. Тсунаеши фыркнул в ответ на его слова, взглянул искоса, щуря отчетливо светло-карие глаза: — А ты так его ждешь, — ответил он с плоской издевкой в тоне. Тоже как всегда. Тсуна не любил шутить, выделяя шутки голосом. Он вообще не любил шутить, но еще до того, как он стал тем Тсуной, которого Хибари теперь знает, к нему приклеилась эта привычка — не отодрать. Он и не замечал, когда подкалывал, когда иронизировал. Он называл это «ненамеренным унижением». Собеседника, конечно же. Тсуна учился на предпоследнем году старшей школы, и Хибари, будучи главой дисциплинарного комитета, ответственно мог заявить: он за много лет не встречал ни одного столь мрачного старшеклассника. Кто-то, кто не был действительно знаком с Тсуной, даже мог бы назвать его унылым, но Хибари видел его улыбку. Видел, как он двигается, находясь дома, пил чай, который Тсуна заваривал этими своими чувствительными руками, которые на любой холод реагировали трещинами на коже. Руками удивительно изящными с удивительно длинными и красивыми, ровными пальцами. У Хибари пропорции ладоней были обычными, кожа бледной чуть не смертельно, как утверждали все те же родственники, костяшки покрывал вечный слой корочки, образующейся поверх ссадин. Тсуна был такой красивый, в отличие от него. И в быту казался ему чертовым гением. — Снова с утра пойдешь к матери? — задал Хибари уже… вполне привычный вопрос: он всегда спрашивал Тсуну о матери, когда разговор заходил в никуда. А так как спрашивать что-то именно о ней, о ее характере, о воспоминаниях Савады было бы жестоко даже на взгляд ГДК, он спрашивал это. Тсуна навещал ее на всех праздниках, а больше из семьи у него, как он утверждал со мгновенно мрачнеющим взглядом, не было. — Как и каждый год, — ответил он меланхолично, выпуская изо рта новую струю дыма. Ее — это ее могилу. Могилу на городском кладбище Намимори — одинокую в обрамлении больших, семейных ограждений, с безликим и холодным памятником, возвышающимся над землей. — Можно в этом году я останусь у тебя? — задает Хибари следующий вопрос — и Тсунаеши на этот раз выжидает, прежде чем ответить, кинув на него быстрый взгляд: — Если ты в этом уверен. — Я понимаю, что нужно ценить то, что имеешь. Но мне тяжело там находиться. Постоянный глухой шум… — Хибари тянется накрыть ладонями уши под шапкой, но вовремя вспоминает, что сейчас он там, где нет шума. Где мягко и тихо ложатся на землю невесомые снежинки, наслаиваясь поверх снежных холмов. Скрипят едва слышно под переставляемыми ногами, обутыми в ботинки на толстой резиновой подошве. Тсунаеши кивает, принимая его объяснение. Говоря философски: — У всех нас свои ценности и пределы. У тебя большая семья, и я верю, что в случае чего ты никогда не останешься один. — Звучишь, как твой старый сосед, — отзывается Хибари, обнимая себя за плечи под видом скрещивания рук на худой груди. Продолжает уже невозмутимее, холоднее: — После начала каникул опять только с ним общался? Тсуна размеренно кивает, отнимая уже кончающуюся сигарету от губ, туша ее о снег рядом с собой. — Хочешь навестить маму вместе со мной? — задает он свой вопрос: знает мысли Хибари как никто. Ведь они с самой первой своей встречи как будто молчаливо договорились: с Тсуной Хибари может говорить все, о чем думает. И Хибари уже достаточное количество раз говорил, что Тсунаеши не ведет себя как парень младше на год. Он ведет себя как убеленный сединами, болезненно одинокий взрослый, отчаявшийся найти кого-то, кто разделит с ним его одиночество. Не имеющий семьи, похоронивший мать в пятом классе, рано осознавший, что раз лишь она всегда была рядом — больше он буквально никому не нужен. Осиротевший. Влекущий Хибари, словно магнитом… — Хочу, — просто сказал Хибари в ответ, тоже туша сигарету, только уже о снег с противоположного конца бортика клумбы. Ладони пытаясь растереть, вспоминая, что холодно, вообще-то. И в зачарованном исступлении наблюдая за тем, как вдруг его руки берет в свои Тсунаеши — с непроницаемым лицом повернувшийся к нему всем телом, вставший с бортика. Руки немного более теплые, чем у Хибари. Тсунаеши бережно, осторожно и аккуратно сложил пальцы Хибари к ладони, обвил своими длинными пальцами оба его кулака и поднес к своему лицу, вдыхая теплый воздух в получившийся замок. Хибари, переместивший взгляд вслед за его руками на лицо Савады, смотрел, как трепетали ресницы прикрытых глаз. Тсуна вдохнул еще раз, растирая кожу внешних сторон ладоней Хибари. Прижимая после все еще сжимаемые в кулаки руки к своей шее, до этого плотно укутанной шарфом. Тсуне нельзя было болеть, отстраненной, ленивой мыслью прокатилось в голове Кеи напоминание. Потому что он с пятого класса привык: ухаживать за ним будет некому. Тсунаеши, прижимая его руки к своей горячей коже, наконец-то вновь поднял на него взгляд — живой, сияющий где-то в далекой глубине зрачков. Пронзительный. Хибари вздохнул и шагнул тот единственный шаг, разделявший их сейчас. Ненавязчиво прикоснулся губами к губам — потрескавшимся, а оттого не то щекочущим, не то колющимся, будто… будто самая обыкновенная щетина. Хибари видел Тсуну с щетиной не раз и не два — тот часто запускал себя, забывая о мире вокруг в своем пустом двухэтажном коттеджике, таком же, как все в спальном районе Намимори. У Хибари тоже был частный дом, но в противоположном конце города, больше раза в два и вообще отчаянно выделяющийся на фоне одинаковых домишек спального района. Но Хибари и не говорил, что ему это важно. Поцелуй был поверхностный — легкий, практически невесомый, и если бы Тсунаеши был против — не было бы затруднительно просто отступить на все тот же несчастный шаг и забыть о том, что произошло. И даже тени тяжести чужих губ не осталось бы после этого движения, но Тсунаеши- Тсунаеши не отстранился. Он приоткрыл губы навстречу, касаясь кончиком языка все еще сомкнутых губ Хибари. Снег падал с неба медленно, сдуваемый порывами северного, столь зимнего ветра, звезды на небе сияли, а облака были где-то там, наверху — едва прикрывающие небесное полотно, такие, о каких забывает рассказчик и тот, кто слишком много внимания уделяет сверкающим точкам на небе, позабыв о сокровище, находящемся по правую руку. Хибари Кея впервые целовался — с парнем младше него на год и мыслящим, будто старичок на закате жизни. Отвечающим медленно и тягуче, тяжестью своей замедляя даже природную пылкость Хибари. Закрывший большие карие глаза, столь часто говорившие Кее об усталости их владельца — усталости, какой он сам никогда не смог бы вынести. Руки его переместивший по обе стороны от шеи, заботливый до чертиков, до мурашек, пробегающих стая за стаей под кожей Хибари. С губами горько-сладкими, со вкусом традиционного зеленого чая и яблочного пирога. Красивый.