Давай притворимся

А вокруг меня все те же лица, То же небо, те же птицы. Так воткните мне в колеса спицы, Но пришел к вам не за этим. *

       Когда наступит завтра, я снова буду ловить на себе твой взгляд. Я ненавижу это липкое ощущение отвращения, которое возникает во мне каждый раз, когда ты на меня смотришь. Такое чувство, будто я стою на площади, перед толпой, в одном нижнем белье, и люди, эти мелочные, ничтожные люди смеются над моим уродством, закидывают меня гнилыми овощами, презирают меня. А из моего горла не вырывается ничего, кроме бесконечного протяжного визга. Словно девчонка, увидевшая паука. То же со мной делает твой взгляд. Когда ты на меня смотришь, мне хочется сойти с ума и закричать.        Дело не в тебе, поверь, но иногда я просто не могу мириться с тем, что между нами происходит. Знаешь, я стал часто задумываться об убийстве. Руки в крови — самый верный способ заставить тебя отвернуться. Или изнасилование. Тоже прекрасно. Лишь бы что-то грязное, что-то порочное, чтобы омрачить себя в твоих глазах. Тогда они точно закроются. Тогда ты испытаешь ко мне отвращение. Ты перестанешь приносить отвращение мне. Я презираю себя за это желание, но еще больше — тебя, за то, что не можешь вовремя остановиться.        Сколько бы ты не глядела, ты должна понимать — я не отвечу. Я буду ощущать спиной, как поднимаются и опускаются твои ресницы, буду тонуть в злости, но не обернусь. Никогда в жизни. И если я когда-то сказал тебе, что завтра будет для тебя самым счастливым днем, знай — я ни в коем случае не подразумевал рядом себя. Я лишь желал тебе удачи. Простая человеческая вежливость.        Я не люблю тебя. Я презираю тебя, маленькая Суицидница, Корнелия, девушка, у которой в глазах умерли бабочки и звезды. Я ненавижу… тебя… ***

Ледяные слезы стекла прячут. Мне плевать, что что-то значу. Под лопатками печаль утонет. Нет ни завтра, ни сегодня.

       Возможно, это все началось в промозглый, серый ноябрь, когда ты впервые появилась на пороге нашего класса. Я уже тогда знал, что ты принесешь проблемы. Ты по началу была слишком тихой.        Может быть, я впутался в это чуть позже, когда решил заговорить с тобой, или когда другие завязали в тобой знакомство. Может, в декабре, когда ты начала встречаться с моим лучшим другом, или через пару недель, когда вы расстались.        Я не помню. Да и не могу об этом судить, ведь я мало обращал внимание на время, место, людей вокруг. Но я точно знаю, когда все завертелось с бешенной скоростью. Я храню в памяти слишком отчетливые картины, чтобы забыть. Этот шум, дым, запах. Я помню все это так ярко, будто это произошло вчера.        Это был конец февраля. Темная комната, наполненная гомоном пьяных голосов, сигаретным дымом и запахом клубники и пота. Нас там было человек шесть. Нам было тогда всего шестнадцать лет, но мы уже считали себя такими крутыми и взрослыми, думали, что можем все на свете. Поэтому мы покупали электронные сигареты, хвастались знакомым новыми вкусами, пускали кольца. Мы заводили друзей постарше, чтобы они покупали нам алкоголь, собирались компаниями, напивались до скотского состояния, ебались, расшибали в кровь лицо, себе и друг другу, сходили с ума, но смеялись над теми, кто нас осуждал. Знаешь, оборачиваясь назад, я бы с радостью встал на сторону тех осуждавших. Я бы с щенячьим восторгом разочарованно качал головой, подражая им. Лишь бы не было той туманной ночи в душной квартире.        Но она была. Был я, были наши друзья, уже слегка перебравшие, были пустые бутылки от всего подряд с разным градусом, были полные бутылки, какая-то еда недельной давности, электронные сигареты, запахи от дыма которых сливались в одну кашу и вызывали приступы тошноты. А тебя не было. Ты тогда не пришла, я точно это запомнил. У тебя были какие-то дела дома, поэтому ты отказалась от приглашения и сразу после уроков, когда все собирались в кучу, быстро закинула вещи в портфель и убежала. Мне тогда это показалось очень смешным. Да и до сих пор кажется, если честно. Ты никогда не пропускала встречи, а ту, такую важную, обошла стороной. Будто так сошлись звезды, будто сама Судьба решила уничтожить наши жизни тогда.        — Кто-нибудь вообще в курсе, когда придет Мамаша? Она обещала быть на месте еще сорок минут назад. Я не собираюсь оставлять ей минералку, если она так сильно задерживается, — сказал кто-то.        — Она едет. Сказала, что родители остановили ее у порога и устроили допрос о том, куда это она намылилась так поздно, — отвечал я голосу, который перестал узнавать после второй бутыли пива. Мамаша написала мне целый трактат о том, как сильно ее заебал отец, всего пару минут назад. Я так и сказал остальным.        У Мамаши на самом деле было имя. Но всем было давно наплевать на это. Мы любили придумывать друг другу прозвища, шифроваться, лишь бы спрятать личности. Когда мы были пьяны, мы хотели стереть границы, надеть маски, превратить себя в кого-то другого. Зачем? Мне кажется, где-то глубоко внутри мы испытывали к себе отвращение. Поэтому нам так хотелось сохранить в чистоте хотя бы имена.        Кто-то достал колоду карт и начал тасовать перед партией в дурака. Практически все бывшие в комнате подползли поближе к раздающему. Я не стал исключением. Было время азартных игр и сплетен, и я был не в состоянии такое пропустить. Мне нравилось быть крысой. Это добавляло баллов к моему напускному образу, образу плохого парня, этакой суки, умеющей осадить одним взглядом. Это было так далеко от меня настоящего, что доставляло мне бешенное удовольствие.        — Барс, расскажи-ка всем, как Пузырик тебя отшила, — булькнул кто-то, пока крупье метал всем по шестерке. На козырь легла дама крестей.        — А что рассказывать? Она послала меня на хуй, сказала, что устала от меня, и перестала общаться, — ответил низкий крякающий голос, принадлежавший парню с густой щетиной. Могу поспорить, не зная его лично, ты бы и не сказала, что ему только исполнилось семнадцать. Он напоминал мужчину в годах, у которого уже есть жена и трое спиногрызов. Барса звали Максим, и он давно получил статус неудачника. Когда тебя уже в четвертый раз отшивает девушка, причем одна и та же, могут назвать и похлеще. Если бы на его месте был я, могу поклясться, меня бы окрестили «зеленым лохом» или «нулем без палочки», или, если уж совсем не повезет, «короткочлеником». А он отделался всего лишь «неудачником», ведь поставлял всей компании алкоголь.        — А ты пригласи ее к нам как-нибудь, может прибухнет и подобреет, — бросил Максиму Страйк, низкорослый светловолосый парнишка, чертовски набожный, что, в принципе, не мешало ему открывать уже третью банку пива. «Я все же не мусульманин, чтобы запрещать себе пить вино», — любил отвечать он, когда мы начинали в шутку осуждать его.        — Не хочу, чтобы она пила, — отозвался Барс. Он пытался строить из себя прекрасного принца, спасающего принцессу от пагубного влияния окружающего мира, хотя сам дымил, как паровоз, и пил за семерых. — Ты же знаешь, я…        Он резко перестал говорить, когда за его спиной послышались шаги и его грубо перебили:        — Прекрати разыгрывать из себя героя-любовника и лучше подвинься. Я тут заметила крестовую даму у вас на кону и тоже хочу сыграть.        В ноздри забился запах табака, и я сразу понял, кто говорит. Графиня появлялась в нашей компании раз в тысячу лет, и ее присутствие всегда не сулило ничего положительного. Кто-то когда-то сказал, что Графиню зовут Элиной, но пока эта информация не подтвердилась и не опроверглась. Никто не знал о ней ничего лично, как не имели понятия мы и о том, как она появилась в нашей компании. Зато все точно усвоили одно: Графиня любит дорогущий Кент, карточные игры и споры на слабо. Именно третье ее пристрастие всегда пугало нас больше всего. Она была креативна в своих предложениях и желаниях. И никогда не упускала возможности выплеснуть свой творческий потенциал наружу. Поэтому никто не удивился, когда, сев по-турецки между Барсом и Страйком и поправив светлые волосы, Элина проговорила своим резким, пронзительным голосом:        — А вам не кажется, что не интересно играть просто так? Нет азарта, нет огня в глазах, нет желания победить.        — И именно поэтому ты предлагаешь нам играть на желания? — спросила сидящая по правую руку от меня Ночная Бабочка, предугадывая слова девушки.        — Именно!        — Не, это уже без меня. Я из-за твоего азарта в прошлый раз чуть пальца не лишился, — протянул Барс, порываясь встать, но был остановлен худенькой, бледной рукой Графини.        — Я так и знала, что вы начнете отказываться, поэтому придумала одну штуку, которая и решит, будем ли мы играть по моим правилам или по вашим, — она по-кошачьи улыбнулась, как делала только тогда, когда задумывала что-то недоброе. Видела бы ты эту улыбку. Она пугала хуже самых жутких фильмов ужасов, леденила душу. Особой атмосферы ей добавляла темнота комнаты и это едкий сигаретный дым.        — Перераздай-ка карты, душенька, — бросила Элина крупье, и тот снова стал мешать карты. — Если сейчас на кон снова выпадет крестовая дама, мы играем на желание, если нет — тухнем от скуки. Идет?        Она была прекрасным шулером, мы все это знали. Понимали, что стоит отказаться, но не могли. Что-то в ее взгляде, в ее движениях, в ее голосе не давало нам сказать нет. Мы практически синхронно кивнули головой.        На кон упала крестовая дама. Игра на выживание началась. И именно с этой карты началась моя история, твоя история. Наша отвратительная, прогнившая до дыр, пошлая, грешная история, где мы были и героями, и злодеями, и второстепенными персонажами. Мы играли в жизнь, и в свою, и в чужую.        Мы вступили в эту игру, когда последняя карта была отбита, а у меня на руках оставалось еще шесть.        Я не сразу понял, что остался в дураках. Все ждал, что кто-то подкинет мне еще что-нибудь, что я сброшу с рук ненужные карты, что выживу в этой битве. Но ходить было некому. Я остался последним, один на один с ухмыляющейся Графиней, сочувствующей физиономией Страйка, и издевательски-злорадной — Барса. Остальных я уже не различал в дыму. Я с замиранием сердца ждал своего финального приговора.        — Ну что, Юрчик, дорогуша, пора придумать тебе судьбу, — переигранно ласково протянула Графиня, делая слишком сильный акцент на моем прозвище. Она, точно змея, переползла поближе ко мне и пробежалась острыми ярко покрашенными ногтями по моей коленке. — У кого-нибудь есть идеи?        Все отрицательно покачали головой. Элина улыбнулась еще шире.        — Почему я не удивлена, что вы такие пассивные? Как обычно все придется делать самой.        И она подвинула свое лицо максимально близко к моему. Я буквально чувствовал кожей этот едкий запах ее дорогих духов и столь же дорогих сигарет. Она сковывала меня в кандалы своего ледяного взгляда и заставляла оставаться на месте, не совершать лишних, даже самых мимолетных движений. Ее алый ноготь прошелся по моей щеке. Я вздрогнул каждой клеточкой тела.        — Боишься меня? Не бойся, дорогуша, — засмеялась она, отодвигаясь. — Я тебя не обижу. Лишь придумаю наказание за твой проигрыш, только и всего. Тебе нужно будет всего лишь…        Она сделала драматическую паузу для вида и оглядела всех присутствующих. Они застыли в немом ожидании моего приговора, кровавой расправы. Пьяные, пустые глаза, любители до чужих душевных страданий. Хорошо, что тебя тогда не было рядом. Ты бы точно сломалась под их прытким, довольным взглядом.        — Тебе нужно всего лишь соблазнить кое-кого, Юрчик, — наконец выдала Графиня, будто просыпаясь сама и разбудив всю кровожадную аудиторию.        — Соблазнить?        — Да, соблазнить. Раздеть, развести на секс, поймать на крючок. Называй это, как хочешь, от этого мои слова не потеряют изначального смысла, — она усмехнулась своими неприятно-розовыми губами.        — И кого же ты хочешь, чтобы он соблазнил? — задал Барс мучавший меня вопрос.        — Да хоть Суицидницу, — бросила Элина, наматывая светлые волосы на палец. — А кстати где эта полусумасшедшая?        Ей никто не ответил. Все ждали моей реакции. А у меня перед глазами резко возникло твое лицо. Изумрудные глаза, которые каждый день неотрывно следили за каждым моим шагом. Я знал, что ты любила меня, но пытался делать вид, что не замечаю.        В глаза тебя все называли Корнелией. За глаза — Суицидницей. В лицо — красивым цветком семейства розовых, а за спиной — девочкой с поломанной психикой. И то, и другое было весьма обосновано. Корнелия отражала твое реальное имя. Ты никогда не была особой красавицей. Слишком высокая для девушки, слегка непропорциональная, в очках. Слишком громкая. Но в тебе всегда была какая-то изюминка, харизма, которой все безоговорочно подчинялись. Гадкий утенок и прекрасный лебедь в одном флаконе. И даже твои значительные изъяны не могли до конца оттолкнуть от тебя людей. Да, мы все знали про твои пристрастия к острым предметам. Пузырик рассказала об этом много интересных фактов. О том, как в приступах необоснованной душевной боли ты любишь истязать себя маленьким лезвием от канцелярского ножа или даже ножницами, если представляется возможность. О ранах разной глубины по всем рукам. Хотя, ты и сама не так сильно скрывала это. Специально делала отметины на костяшках пальцев, носила короткие рукава. Будто хотела, чтобы все знали. Чтобы все тебя пожалели. Чтобы я пожалел.        — Почему именно ее? — наконец выдавил из себя я в гробовой тишине дымной комнаты.        — Разве ты не видел, какие взгляды на тебя бросает наша Корнелия, — Барс надо мной насмехался. Он любил унижать людей. Это было его хобби и легко могло бы стать работой.        Да, я прекрасно видел твои взгляды. Но хотел игнорировать. Я по какой-то скрытой причине не переносил твоих глаз. Они вызывали во мне отвращение. Хотелось плюнуть в лицо со всей силы, отвернуться. Даже убежать. Мы были бы хорошими друзьями, может даже мужем и женой, если бы не этот взгляд. Он заставлял меня тебя ненавидеть.        — Да, но… — мне не дали продолжить. Элина подняла вверх свой худой, бледный палец с длинным ярко-красным ногтем и торжественно произнесла:        — Решено! Юрчик должен развести на потрахушки Суицидницу скажем за… две недели. Справишься, коть? Или зассышь?        Я взглянул ей в глаза. В голубом океане ее радужек плясали бесята. Графине будто нравилось ломать чужие жизни. Она словно получала от этого физическое удовлетворение мощнее всяких оргазмов. Элина поймала меня в свою мышеловку. Я, толстая серая крыса, на ее крючке, и мне уже не выбраться.        — Договорились, — это слово, такое горькое, ужасное, тошнотворное сорвалось с губ в мгновение и упало к моим ногам. Но я бы не смог наклониться и поднять его. Я подписался под контрактом на душу.        Последнее, что я видел в тот день, это отвратительный, накрашенный розовым рот Элины, безумно улыбавшейся мне. ***

Мне так хочется смеяться, но грудь сдавила боль, Мечты ушли сквозь пальцы, я больше не живой. Слова скомкались в горле, но выбраться нет сил. Застрял в бетонных блоках, вокруг меня лишь Злой мир.

       Я стал проводить с тобой больше времени. Чересчур много, так, что приходя домой, долго не мог подавить чувство тошноты внутри. Я понимал, что обманываю тебя. Читал в таком отвратительном взгляде обожание и ненавидел себя. Тебя. Элину. Всех на свете. Хотелось отказаться от спора, струсить. Или спрыгнуть с моста. Но я крепился. «Это всего лишь секс. Всего лишь первый в твоей жизни. Всего лишь с человеком, которого ты не любишь». Это совсем не утешало, но давало странную надежду на то, что я поступаю правильно, согласно нормам морали.        — Корнели, ты сегодня свободна? Может погуляем?        Ты всегда соглашалась, вопреки моему желанию отказа. Ты и во время прогулок влюбленно таращилась на меня. Ты была готова слушать мой бред вечность, лишь бы быть рядом. Вела себя, как глупая младшеклассница. Краснела при каждом моем прикосновении. И все ждала, ждала моего финального решения. Я видел это в твоих зеленых радужка, в которые заставлял себя смотреть. Ты хотела, чтобы я сделал первый шаг. Но я вообще не хотел шагать. Хотел остаться на месте, не двигаться, прирости к земле. Замереть.        Вот только каждый раз, когда я приходил в дымную квартиру, меня встречал взгляд подведенных черным глаз Графини. Она всегда улыбалась кривым ртом. Я бы мог солгать, сказать ей, им, что уже трахнул тебя. Но никто бы не поверил. Они знали мой характер. И твой. Им хотелось видеть, как мы оба страдаем. Кровожадные твари.        Мы чаще оставались наедине. Я все чаще касался твоих рук своими. Разряд тока между пальцами. Ты перестала краснеть и начала тянуться ближе. Прошло шесть дней…        — Ну что, как твои успехи, Юрчик?        — Она стала моей девушкой…        Это была правда. Я предложил тебе встречаться, когда мы поцеловались. Это была твоя инициатива. Я просто подчинялся, а потом понял, что это был прекрасный шанс. И выплюнул кроткое предложение. Ты расплакалась, протянула ко мне руки, и я впервые смог рассмотреть костяшки и запястья. Они были изрезаны тоненькими кровавыми полосами. Могу поклясться, я видел среди кривых узоров свое имя.        Именно в этот момент мне впервые стало по-настоящему плохо. Я наконец понял, как далеко мы зашли в этих жестоких играх. Но самое страшное в том, что я осознал — мне нравится. Нравится притворяться влюбленным идиотом, жонглировать чужими чувствами, как пластиковыми шариками. Я стал тем, кем видели меня другие. Бессердечным сердцеедом. Мразью, влюбленной в свою порочность. Я стал тем, кем была азартная Элина, набожный безбожник Страйк, Барс со своими замашками благочестия. Все они. Я стал человеком, чье имя нужно было вычеркнуть из списка ангелов. Я был в восторге. И мне хотелось довести дело до конца. Поэтому когда я пришел к тебе домой той ночью, я мечтал об одном — присвоить себе твое тело… ***

Дети ждут, что будет наслажденье. Стали старше. С днем рожденья. Только сказки врали и отныне, Тишина — твоя погибель.

       Когда я позвонил в твою квартиру, часы показывали восемь вечера. На календаре был конец марта, холодное воскресение. Твои родители уехали по делам. Я это знал, я готовился. Страха не было. Отвращения к себе тоже. Только непреодолимое желание закончить все это и получить наслаждение от финала игры.        — Юрчик? — ты была удивлена, открыв дверь и увидев меня на пороге. Но я не дал тебе ничего сказать. Я заткнул тебя резким, порывистым, глубоким поцелуем. Твои губы отдавали жаром, таким сильным, что хотелось оторваться, но в то же время прижаться ближе, обжигаться еще сильнее. Боль казалось мне приятной в этот момент. И даже твои зеленые глаза, до этого такие отвратительные мне, стали вдруг чем-то чертовски важным.        — Ты… ты… может, зайдем в дом? А то соседи увидят… ты так сразу, с порога, — когда ты начала говорить, твое дыхание сбивалось, и мне хотелось, чтобы ты поскорее заткнулась и продолжила меня целовать. Поэтому я поспешил втолкнуть тебя в дом, одной рукой закрывая дверь на замок. Никто нас не увидит. Этот момент останется только между двумя заблудшими душами, потерявшими правду и ложь в жестокой партии без конечной цели и приза.        — Чего ты хочешь? Зачем пришел так поздно? — ты все пыталась что-то выведать, не доверяла мне. Правильно, умная девочка. Но крышу все равно сорвет. Мне вот уже. Не видишь, как я схожу с ума в предвкушении?        — Тебя хочу, — бросаю эти слова, не думая, и наконец касаюсь твоего тела, пока скрытого тканью. Это ненадолго, обещаю. Ты вздрагиваешь каждой клеточкой. Смотришь мне в глаза. Отворачиваюсь, чтобы не портить момент, не вспоминать отвращение, ненависть, злость и страх. Я здесь, потому что хочу. И вижу, что ты разделяешь мое желание. Давай же, доверься мне, хоть это и ужасная идея.        — Ты это сейчас серьезно? — смотришь на меня так искренне, что мне на одно мгновение захотелось заплакать от жалости к тебе. Мотаю головой, отгоняя ненужные эмоции, и расплываюсь в улыбке.        — Нет, блять, пошутить с тобой пришел.        И снова поцелуй. Все глубже, жарче, ближе. Хочу слиться с тобой, стать единым целым. Развязываю себе руки. Пальцы свободно блуждают по твоему адски горячему телу, исследуя каждый миллиметр. Чувствую, как сильно мешает одежда, но понимаю — хочу растянуть момент. Легонько толкаю тебя назад, дальше по коридору.        В твоей комнате было нестерпимо душно, или мне лишь казалось так. Не хватало воздуха даже на вдох. Его медленно выбивало из легких твое присутствие, эта обстановка, такая интимная, извращенная, и ты, запыхавшаяся от бесконечного поцелуя. Я не верил, что делаю это, понимал, что завтра мне придется сказать тебе в глаза всю правду, но меня настолько опьяняла близость чужого тела, горячее дыхание у уха, твой влюбленный трепет, что я просто не позволял себе остановится. Я свернул по кривой дорожке, пошел на поводу у Графини, этой бессердечной мрази, которая начала весь этот цирк. Вот только клоуны обнажили зубки и вонзили их в мою пульсирующую венку на шее. Я стал одним из них. И мы играли в игру на твое тело.        — Г… го… — ты пыталась вымолвить мое имя, реальное имя, между обжигающими поцелуями, но я тебе не давал, снова и снова затыкая. Я не хотел его слышать. Я не был сейчас собой. Я был отвратительным человеком, готовым пойти на секс без обязательств, растоптать чье-то сердце, выбросить за ненадобностью душу из окна. Я был Юрчиком, парнем, который согласился сыграть на любовь с девушкой в ореоле из дорогого дыма.        После очередной твоей попытки назвать меня по имени я прижал палец к твоим губам и нежным, ласковым шепотом проговорил:        — Давай скроемся за прозвищами, Корнелия. Это как ролевая игра. Давай притворимся, что мы — другие.        Я неосознанно пытался дать тебе понять, что все, что сейчас происходит, — не навсегда. Но ты не поняла. Ты лишь расплылась в лисьей улыбке и кивнула.        — Хорошо, сегодня я твоя Корнелия. Но… я буду называть тебя Георгином. Мы оба будем цветами. Мы будем ближе…        Ты сказала это, и мое сердце сделало мертвую петлю. Куда еще ближе, когда между нами и так остается иоттаметр. Я прижал тебя к себе, отчетливо ощущая каждую клеточку кожи под тонкой тканью футболки. Было жарко. Так жарко, что казалось, одно неверное движение — и мы сгорим до тла. Мы не фениксы, не возродимся. И это будет для меня последняя ночь. Первая и последняя.        Я не выдержал, стянул с тебя футболку. Она была бесполезным клочком ткани, мешавшим мне овладеть тобой всей. Так пусть покоится в углу, подальше от нашего пожара. Мои губы, словно бабочки, порхнули по твоей шее. От этих движений, совсем простых, скромных, неумелых, ты задрожала, как лист на ветру. Я знал — тебе нравится, нравится принадлежать мне.        — Гео… георгиник, милый, я… — ты хотела что-то сказать, но не могла. Эмоции от моих поцелуев, которые спускались все ниже и ниже по оголенной коже, захлестнули тебя с головой. Ты тихо простонала, а мои тонкие пальцы добрались до застежки бюстгальтера. Щелк! Даже этот звук показался нам слишком громким.        Я прошел ладонями по твоей груди, вызывая табуны мурашек, и примкнул к ней губами. Обвел языком ареолы, слегка прикусил, не удержавшись и рыкнув сквозь зубы. Ты запустила пальцы в мои длинные волосы и сжала их до ощутимой, но такой невыносимо приятной боли. Закусила губу, и это вывело меня из колеи. Хотелось прямо сейчас повалить на кровать, стянуть такие уродливые пижамные штаны, в которые ты была одета, и трахать, пока хватает сил, пока в голову не ударит осознание того, чем мы здесь занимаемся и как все это порочно и отвратительно.        Но я не спешил. Я специально тянул, чтобы довести нас обоих до исступления, до истерики и безумия. Это была моя первая ночь, но я будто давно знал, что именно надо делать. Наигравшись вдоволь с твоей грудью, вырывая из тебя один за другим тихие стоны, я снова продолжил дорожку поцелуев и резко остановился у кромки штанов.        Ты снова посмотрела на меня, вопросительно и будто просяще. Я лишь помотал головой.        — Ну нет, дорогая. Не так быстро. Я тоже хочу быть зацелованным. Везде… — я ухмыльнулся, делая акцент на этом последнем слове. Твои глаза расширились, ты испугалась, но все равно кивнула.        — Но я никогда… никогда не делала этого…        — Не бойся… Я не буду строгим судьей.        Ты медленно опустилась на колени, непроизвольно выгнувшись, словно кошка, и тем самым заставив меня подавиться слюной. Я все еще был в одежде, но ты быстро решила эту проблему. Мои джинсы и футболка вскоре оказались в углу рядом с твоей. Вскоре их участь повторили и мои серые боксеры.        Ты зависла на пару секунд, испуганно и в то же время с диким желание глядя на мой уже приподнявшийся член, а потом прикоснулась к нему своими огненными пальцами. Еще один электрический разряд. Ты нерешительно наклонилась вперед и легонько поцеловала головку, продолжая двигать рукой. Из моего горла вырвался сдавленный хрип. Это доставляло тонну разношерстных эмоций, и я тонул в них, будто в болоте.        — Не бойся, давай, — ответил я на твой взгляд, в котором читалось ожидание разрешения.        И ты дала. Сначала со страхом, а потом уже более уверенно провела по моему члену языком. Вверх, вниз и снова вверх. Было так горячо, что я не мог сдерживать себя. Хотелось схватить тебя за короткие волосы и насаживать на себя с такой скоростью, что ты просто задохнешься. Но я сдерживал себя, наслаждаясь прикосновениями. Ты обхватила губами сначала головку. Тебе было страшно брать глубже. Но в твоих глазах читалось желание сделать мне как можно лучше. И поэтому ты позволила себе пересилить страх.        Раз, два, три. Какие пошлые, скользкие, интимные звуки. Какие яркие кляксы перед глазами. Я был уже чертовски близко, когда ты резко выпустила мой член из губ.        — Нет, нет. Мы не для этого здесь собрались, — заговорщицким шепотом проговорила ты, стягивая наконец эти злосчастные штаны вместе с трусиками.        Кукуха улетела окончательно, когда я увидел тебя, полностью обнаженную передо мной. Я хотел касаться тебя везде, куда доставали руки, разжигать костер страсти еще ярче, еще сильнее.        — Тебе может быть больно, ты же знаешь? — тихо спросил я, чтобы предостеречь. Мне вдруг захотелось позаботиться о тебе. Но ты лишь усмехнулась, глядя на меня опьяненным взглядом.        — Не будет, — и на мой вопросительный взгляд добавила. — Ну знаешь, игрушки там и все такое…        Все, что происходило дальше, слилось для меня в единый клубок наслаждения. Помню лишь, что уже через пару мгновений в тебя поместилось уже три моих пальца, и ты была на грани крика. А я — на грани сумасшествия.        — Нам разве не нужны презики?        — Я буду осторожен.        И я уже в тебе. Я наконец-то ступил в самый центр пожара. Нашел свою смерть. Сначала мне было страшно двигаться, но вот первый стон, переходящий в визг, первое «быстрее», и я срываюсь. И ты вместе со мной. Нам хорошо в эту секунду, минуту, жизнь. Я двигаюсь в тебе до исступления, но боли в мышцах, до потери последней адекватной клетки мозга. Мы одно целое.        Мы кончаем практически одновременно. Я успеваю выйти вовремя, изливаясь куда-то на простыни в крупный цветок. Ты падаешь головой на подушку.        — Это… это было, — но слова застревают в горле, и ты лишь улыбаешься как-то совсем по-глупому и смотришь на меня кажется целую вечность. А потом закрываешь глаза и все с той же улыбкой проваливаешься в сон. А я еще долго гляжу в потолок. Завтра мы не будем прежними. Завтра — день нашей смерти. Мне придется сказать тебе все, как есть. Я выиграл эту игру. Я проиграл свою душу… ***

Входишь в класс и видишь их гримасы. Ты лишь точка серой массы. Школа их тюрьма и их обитель. Здесь тебя никто не видит.

       Утром все тебе рассказал. Ты долго смотрела на меня, не говоря ни слова, а потом попросила убираться из твоего дома и твоей жизни. Ты была чертовски спокойна. Холодна, словно змея. Ты будто превратилась в сплошную ледяную глыбу.        На следующий день ты не пришла в школу. Нам сообщили, что ты перевелась. В глазах классного руководителя отразились твои глаза. Меня чуть не вырвало прямо на уроке.        Элина перестала бывать на встречах. Исчезла со всех радаров, будто ее никогда и не существовало вовсе. Мне стало казаться, что она была моей фантазией.        Никто никогда о тебе не говорил. Когда я называл твое имя, они переводили тему. Все будто скрывали от меня что-то важное… Меня это пугает. Скажи, что с тобой все в порядке, пожалуйста.        Как тебе в новой школе? Почему ты не пишешь никому из своих прошлых друзей? Мне интересно узнать что-то о твоей жизни сейчас. Нашла себе парня? Принимает ли он твои странности?        А как твои порезы? Ты завязала с этим?        Или…