Нити сомнений

      В тот самый момент, когда крепкие мужские руки сделали отпор безрассудным деяниям хатун, прямо сейчас стоящей в безмолвном оцепенении, Мухсине стремительно накрыла ледяная волна лёгкого отчуждения. Она исходила напрямую от мужского взора, держащего в себе неприкрытое осуждение, палящее своим же существом женщину, которая, оцепенев, категорически не понимала, какое действие она должна совершить в этот миг. Несмотря на то, что в сжигающем взгляде Ибрагима присутствовали лишь немые укоры и оскорбления, его сводная сестра могла на себе ощущать болезненные удары в спину, словно Визирь на самом деле причинял ей боль в данный момент. Паша лишь смотрел на свою подругу осуждающим образом, но этот единственный взгляд и действовал на хатун довольно испепеляюще.       Как и Мухсине, Ибрагим стоял неподвижно, даже взгляд его нацелился на один внешний облик сводной сестры этого мужчины, и для паши эта хатун теперь с этого мгновения казалась совершенно чужим человеком, недостойным даже простого приятного человеческого общения. Направляя свой взор на Мухсине, Ибрагим испытывал жуткое отвращение при виде этой женщины и даже испытывал желание совсем от неё отвернуться, но не имел пока на это возможности своего оцепеневшего разума. Паша не мог поверить своим глазам, а также тому, что только сейчас произошло. Почти что гипнотическое оцепенение поглотило его, но оно было тягостным из-за достаточного напряжения в некоторых участках мужского тела, которое возникло от необузданности неосознаваемых в мыслях ярких эмоций, что Ибрагиму стало казаться, что он в этот миг где-то за гранью истинной реальности и пребывает в довольно странном сне. Связь мужчины с настоящим действительно прервалась: весь окружающий мир пока не доходил до основного осознания грека, Ибрагим даже самого себя не чувствовал — лишь Мухсине присутствовала перед его истинным взором, а перед внутренним взглядом всё ещё пролетали ясно запомнившиеся моменты тех последних минут, не исключая эмоций и ощущений, испытываемых тогда.       И именно те ощущения и только они смогли заставить Визиря, не дав позволения ему даже задуматься о его собственных действиях в дальнейшие секунды, прикоснуться ладонью к своим губам, словно какая-то нестерпимая боль в них сумела проникнуть. До сих пор чувствовалось прикосновение женских губ к его собственным, словно то мгновение не имело конца. Ясное осознание произошедшего всё дольше и всё крепче удерживало Ибрагима в мощных цепях сжигающей неподвижности, она являлась крайне унизительной для того, чтобы просто упереться взглядом в застывший лик сумасбродной хатун и молчать, в противном осознании ухватившись за тронутые губы. Поэтому паша, всё ещё с таким же непрекрытым ужасом усиленно вглядываясь в черты сводной сестры, резко и с раздражением оторвал пальцы от своего лица.       — Так вот ты какая, — вымолвил паша, с новым болезненным сожалением осматривая Мухсине с головы до пят.       Хатун не имела пока сил, чтобы сказать пусть бы слово. Она лишь вопросительным взглядом смотрела на Визиря, словно то, что только сейчас произошло, никоим образом её не касалось. Только острое недоумение и всё более нарастающий страх от отчуждённого мужского облика мучительно влияли на Мухсине. Она никак не могла понять, за что на неё так злится сводный брат. Неужели она и вправду его как-то оскорбила — ненарочным действием или словом, которое могло вырваться из уст Мухсине совсем не специально?       Вопрошающий женский взгляд заставил Ибрагима в раздражении направить свой обдумывающий взор в сторону низкорослых кустов. Но обратив нехотя взгляд снова на сводную сестру, Визирь процедил, но теперь уже чуть тише прежних своих возражений:       — Ты совсем ума лишилась? Ты, что, влюбилась?       Упрекающий тон громкого мужского голоса вмиг заставил хатун сильно встрепенуться. Эта дрожь произошла настолько резко и неожиданно, что Мухсине чуть снова не грохнулась на землю, а затем в её голову наконец ударило совершенно ясное понимание о её прежних необдуманных действиях. Она только в этот миг сумела понять, что обвинения и упрёки Ибрагима совсем не беспричинные. Хатун и в самом деле пыталась поцеловать своего сводного брата, не задумываясь о последствиях того опрометчивого действия. Мухсине в своей голове в эти невыносимые минуты жгучего негодования и пока только появившегося отрицания спрашивала себя о причине совершённого действия. Ведь никто никого не целует совсем беспричинно. Что-то да заставило Мухсине это сделать.       «Ты, что, влюбилась?» — этот наглый вопрос паши разом столкнул все остальные мысли и предположения, служащие ранее для той фразы настоящим препятствием. И этот самый вопрос для Мухсине казался чем-то крайне непозволительным для её разума, но, как бы женщина ни хотела забыть о нём и перестать осознавать всю важность этого укоризненного вопроса, всё равно она не могла выбросить это навязчивое вопрошание из своих мыслей. Словно дразня и насмехаясь, к Мухсине пристала эта фраза и не желала потакать её желаниям, поэтому хатун запереживала ещё больше, и осознание произошедшего всё усиливалось и усиливалось. Неужели это правда? Или это всё ей только кажется?       Укоряющий мужской взор всё так же испепелял, с ловкостью хватаясь за её почти необузданно встревоженное осознание, а Мухсине чувствовала себя не на своём месте, словно её со строгостью принудили стоять в этом саду перед пашой и молчать. Такого сильного напряжения хатун не могла больше терпеть, и поэтому она вымолвила то, что сумело первым вырваться от столь сильного осознания минувшей реальности:       — Прошу, прости меня брат. Я ведь не нарочно это сделала! — не осмеливалась назвать Мухсине то своё действие конкретными словами.       — Не нарочно, значит? Да как такое можно вообще сотворить без какого-либо основания? Разве я не видел, как ты на меня смотрела? И ты говоришь, что ты сделала это не специально?       — Но, прошу тебя, брат, я правда не думала, что делаю! Это как-то само получилось… Я тебя уверяю!       Ибрагим уже не слышал никаких оправданий своей сводной сестры и думал лишь о том, какой Мухсине оказалась хитрой и ловкой в любовных делах, о которых та ещё совсем недавно отзывалась с видным презрением. Она ведь должна знать, да и в самом деле осведомлена о том, что Ибрагим — женатый мужчина. Как хатун вообще посмела уверять его в том, что с ней будет лучше? Паша сам прекрасно слышал её речи о том, что ему лучше остаться в Манисе с ней, и теперь он сумел достаточно понять для себя, почему его сводная сестра так сильно поменяла своё поведение, словно она теперь совершенно другой человек, вовсе не та, какой знал Ибрагим её раньше. Так и случилось на самом деле: оказывается, та специально всё это делала, нарочно приехала в Стамбул для своих умыслов. Данное осознание всё больше внушало паше беспредельную злость на свою сводную сестру, он к ней не испытывал в этот момент никакой привязанности, некоего доверия, не думал о Мухсине, как о приятном воспоминании далёкого и безвозвратного детства, не желал больше играть с ней язвительными фразами, не собирался той как-то помогать и всячески поддерживать, как родную сестру. Грек полностью разочаровался в хатун, несмотря на то, что та, как оказалось, испытывает к своему названному брату светлые чувства.       Мужская злость всё больше бурлила и кипела в паше и не уставала цепляться за желание обжечь незримым кипятком виновную её постепенного возникновения. Ибрагим хотел скорее уехать отсюда, чтобы больше не терпеть всё негодование и цельную злобу в порыве острого разочарования в былом, но мужчина чувствовал всем своим осознанием, как его кипящие мысли так и норовят вырваться наружу. Ибрагим теперь осознавал, что, если он прямо в данный момент не освободится от всей этой мысленной тяжести, то тот, скорее всего, не сумеет вскоре успокоиться и попытаться не проговориться с кем-то о случившемся сегодня. И именно поэтому Визирь сразу же зашагал торопливо к своей сводной сестре и, поддавшись необузданному порыву бурлящей злобы, хлопнул своей ладонью по женской щеке так, что та сразу отклонилась назад к внешней стороне кареты, громко крикнув от столь сильной неожиданности и пронзительной боли, исходящей от резкого удара крепкой мужской ладони вместе с твёрдыми перстнями на пальцах, вес которых как раз и оказал большую силу властных действий Ибрагима. Необузданная слабость накрыла женское тело ощутимой волной, не исключая того томительного напряжения, которое у Мухсине возникало, когда та упиралась своим испуганным и ошеломлённым взглядом в лицо грека. Женщина хотела как можно скорее отвернуться от него, просто-напросто перестать лицезреть Ибрагима, особенно, его глаза, которые своим жалом, предназначенные в этот момент лишь для страданий потерянной хатун, оставляли глубокие укусы в её ясном осознании и скрытой от многих посторонних глаз неопытной душе, свежий мятеж которой только-только стал расти и созревать. Но неимоверно жгучее негодование по нескольким причинам одновременно не сумело дать Мухсине выявить для себя потребность отвернуться от сводного брата. Она была до такой степени напугана, что и думать об истинной причине всего произошедшего хатун не желала. Тот, кто совсем недавно являлся для неё ценным человеком, которому Мухсине только-только открылась, даже не задумываясь об опасениях, что тот не сумеет понять её мелкое желание, находится прямо перед ней. Мужской испепеляющий взгляд проникал глубоко в женское осознание, он вселял в Мухсине почти необузданное телесное напряжение, от которого освободиться можно было лишь в том случае. если бы какая-нибудь персона здесь появилась, не взирая на её статус, положение и происхождение, да хоть какой-нибудь слуга, при котором паша остался бы непреклонен, но зато явно виден для того, чтобы быть узнанным. Бешеный ритм обеспокоенного женского сердца, лёгкая, но весьма ощутимая сдавленность в животе, стеснённое дыхание, вопреки угнетённости которого Мухсине вбирала воздух своими органами, залитыми на этот столь томительный момент тяжёлым свинцом, да и подрагивающие худые пальцы её рук, — всё это единым целым заставляло женщину всё более эмоционально в своих мыслях проклинать всё, что хатун сейчас окружало, — весь мир, всю планету, целую Вселенную, — за то, что всё происходящее действительно и свершается с ней и именно с ней, а не с какой-нибудь другой персоной. Женщина не имела возможности смотреть на Ибрагима с внимательностью и вопрошанием в собственном взгляде, несмотря на то, что это подобало её положению, ведь страх и негодование обуревали Мухсине с головой, а те эмоции были отчётливо видны на женском лице, что Визирь стал пребывать в осознании всей напуганности его сводной сестры и в том, что хатун действительно признаёт свою вину. Чувство собственной важности возвысилось в сознании паши и заставило ещё более выпрямиться, и тогда Визирь продемонстрировал всю свою мощь и силу, всю власть и надменность, что имелись у Ибрагима в насыщенном изяществе. Глубизна визирьской мощи прекрасно отражалась в его глазах, а, если говорить точнее, в видном блеске мужского взгляда. Крепкие руки висели у боков его тела, а такие же ладони были сжаты в тяжёлые кулаки, вопреки всем тем желаниям, что возникали у Ибрагима в этот момент. Паша знал, что сейчас лучшим вариантом было бы просто уехать, покинуть сад Топкапы, прибыть в свой дворец на Ипподроме, туда, где ждёт мужчину его семья, близкие люди, в свой дом, туда, где Визирь сможет от всего отдохнуть, хотя бы на какое-то время, но злость, обращённая на хатун, стоящую сейчас с ним рядом, была выше всего. Всего одна эмоция и лишь она одна смогла почти обезоружить мужское сознание, что стала царствовать и управлять с ловкостью и умом, поэтому паша, не желая как-то приближаться к своей сводной сестре, резко, но ясно процедил в её адрес:       — Значит, ты не думала, что творишь? Где твой разум? Или он тебя всего-навсего привёл в Стамбул, чтобы меня обворожить? Такой являлась твоя цель?       Лишь глотаемый ком в горле остался ответом у Мухсине на все эти упрекающие вопросы. Острое отрицание всего происходящего в данный момент не давало женщине вымолвить ни слова, не взирая на то, что у неё было, что сказать. Но теперешнее состояние и тела, и сознания хатун лишь забирало силы для сдвига с места этого диалога, и поэтому Мухсине глядела на Ибрагима потупевшим взглядом. Она всё негодовала по поводу своих прежних действий и хотела уже было заплакать, но странный шорох со стороны сбоку стоящих кустов резко донёсся до женского органа слуха, так что Мухсине, к некому своему облегчению, обратила взгляд в сторону растительности почти одновременно с пашой. Оба замерли в своих мыслях, но только Ибрагим был набран смелости для того, чтобы проверить, а действительно ли этот шорох ему не почудился. Чуть более пары шагов проделал мужчина, чтобы подойти прямо к кустам и, вероятно, уличить неизвестного шпиона, что решил проследить за ним или кем-то ещё, но, к острому мужскому удивлению, там никого не оказалось. Недоумение по поводу несоответствия образа настоящего с образом недавно вспыхнувшего в слухе мужчины заставило Ибрагима на один миг разочароваться в себе. Все сомнения и опасения, возникающие в последнее время в голове мужчины и, к счастью, но всё же не к приятной лёгкости, когда удаётся скрыть от других то, что сам не принимаешь, не выходящие на общее обозрение, дали паше задуматься о том, что, возможно, тот идёт не по тому пути, что ему предназначен. В последнее время паша только и делает, что подвергает всё происходящее сомнениям, все люди стали казаться Ибрагиму лишь покушающими на чужие жизни и пристально за ним следящими, словно всё в этом мире таким и является. Похоже, и шелест в кустах был не реальностью, а одним из страхов Ибрагима, злосчастной галлюцинацией, что заставила пашу так резко выскочить и стать готовым для уличения какого-нибудь ничтожного злодея. Но, ко всему его облегчению, что вызвало высокий подъём в оценке самого себя, Визирь стремительно вспомнил о том, что и Мухсине только что отреагировала таким же образом. Так, значит, ему это вовсе не мерещилось? Значит, за ним и вправду кто-то следил? И как же тот так ловко и быстро сумел выскочить, чтобы сам паша не успел его уличить? Всё больше вопросов задавал себе Ибрагим, устремлялся всё вглубь собственных рассуждений, что не успел он заметить, как снова примкнул к прежним опасениям и сомнениям, не исключая и философских рассуждений, что давно являлись для Ибрагима обыденным и родным настолько, что те изречения были для мужчины как собственные дети, которые с каждым годом всё больше и больше накапливали необходимый жизненный опыт и умения, становились всё крепкими и заурядными, но всё-таки эта привычка возвращаться к своей родной философией была для Ибрагима частой помехой. В том случае, если все эти рассуждения порождают ещё больше сомнений в мужском осознании и оставляют явный след от тех или иных переживаний. Так происходило и в эти мгновения: паша всё больше развивал свои мысли, в которых терялся, но, как бы это ни казалось невозможным, мужской облик не смог никоим образом выдать состояние Ибрагима. Тот выглядел всего-навсего задумчивым господином, рассуждающим в своих мыслях о серьёзном и насущном и только об этом, что смогла заметить его сводная сестра.       В голове Мухсине была лишь мысль о том, что грек думает о том, что недавно случилось, о касаемом её и только её преступном поведении. Страх женщины не угас, поэтому она всё металась на месте, думая о том, что Мухсине сейчас делать: дальше стоять напуганной на месте или исчезнуть, пока паша задумчив и в себе. Женщине хотелось воспользоваться той возможностью, что у неё сейчас имелась, не взирая на то, что Мухсине прекрасно знала своего сводного брата и особенную ловкость его взора, ума и, конечно же, тела. Тяжесть женского тела оказывала ощутимо отталкивающее давление на хатун, у которой в данный момент до сих пор тряслись руки. Тяжёлое состояние души и тела обременяло сознание Мухсине и навеивало отвратительное ощущение прямой неизбежности нахождения женщины в этом месте, почти рядом со своим сводным братом, который после произошедшего был вправе сделать с ней всё, что его душе и разуму угодно. Хатун было просто стоять на ногах, но отягощающая реальность бытия действовала свинцом, с которым женские ноги были незримо связаны. Сердце в волнении и всё ещё продолжающемся негодовании толкалось, не находя себе места, и посылало собственные колебания чуть ниже, прямиком к рёбрам, которые были сейчас точно не в силе освободиться от данного вторжения. Мухсине делала множество кратковременных попыток привести своё дыхание хотя бы близко к его самой норме, но все попытки были тщетны. То прежнее негодование почти улетучилось, но от того имели место остаться явные, яркие следы, унаследуя собственное пребывание в горле в виде терпкой горечи, а также мучительных толчков в груди, что Мухсине продолжала думать, что она пребывает во всё такой же ярости на себя, на недавно произошедшее и на весь мир. Хатун мыслила сожалеющим образом, но резко и почти по внутренним ощущениям повернув свою голову в правую сторону, хатун внезапно почувствовала, что ей и вправду нужно идти. И не просто куда-нибудь, совсем не туда, куда станет глазеть Мухсине и какую сторону сада лицезреет сейчас. Нужно пробраться во дворец.       Внезапная мысль заставила женщину искренне и стремительно улыбнуться одним уголком своих губ, недавно касаемых губ мужчины, всё еще проделывающим какие-то незримые планы в своей голове. Совсем яркий луч света, приятно ослепляющий женский внутренний взор, показался Мухсине и в один произвольный миг заставил вздохнуть от облегчения, что почти разом упростило женские душевные страдания. Но на один миг женское сердце в испуге подпрыгнуло, когда Ибрагим боковым зрением взглянул на свою сводную сестру. Мухсине выдала резким движением своей правой руки нынешнее беспокойство, которое уже никоим образом не могло говорить о том, что Мухсине боится именно Ибрагима. Паша устремил свой задумчивый взгляд куда-то вдаль, а вот хатун почувствовала лёгкое облегчение, а также новое осознание прибило к берегу критического женского ума: пока не поздно, нужно бежать.       Только одна эта мысль сумела вспыхнуть, а Мухсине сразу же проделала пламенный вдох, так как от образов, стремительно возникнувших в её мыслях, у хатун захватывало дух. Женщина была не так уж и молода для того, чтобы испытывать данные чувства, но по причине нехватки жизненного опыта и особой страсти к погружению в свой внутренний мир она могла ощущать предвкушение кое-чего интересного и по-своему заманчивого. В душе Мухсине всё-таки была по-своему героической и стойкой, чего та в совершенно другой реальности не имела возможности как-то прочувстовать или, напротив, отвергнуть от себя. Одна половина сознания женщины находилась где-то в будущем, которое может и не стать именно таким, каким оно является в представлениях хатун, а другая — в некоторых опасениях, касаемых паши и людей, которые отважатся столкнуться на предстоящем пути Мухсине, пребывающей прямо сейчас в сильном волнении и одновременно в приятном предвкушении того образа, что женщина желала увидеть при завершении своего хоть скромного, но, должно быть, очень захватывающего и не лишённого желанного успеха побега.       Женщина украдкой взглянула на пашу, а затем снова резко вдохнула. Отчётливый образ, который Мухсине всем сознанием хотелось достичь, заставил её сразу же сорвать ноги с места недавнего нахождения. Хатун не смела бежать: так она могла своими же действиями выдать себя паше или кому-то ещё, кто может вообще заметить Мухсине. Вряд ли кто-то ещё, кроме, конечно, самого Сулеймана Хана, знает о её личности и о том факте, что хатун является единственной сводной сестрой Великого Визиря, поэтому Мухсине старалась действовать очень осторожно. Правда, только так, как умела.       Крадущимися и почти бесшумными шагами хатун передвигалась по территории этого запутанного сада, расположенного прямо у огромного султанского дворца, что являлся пунктом назначения для женщины, ещё ни разу там не бывавшей. Учащённое дыхание даровало Мухсине мелкую неосторожность, сосредоточенную на слышимости порывистого женского дыхания. Каждый раз, когда женщина мелким образом выдавала себя, у той подскакивало сердце в груди, и волнение всё накаляло обстановку, что возникала во время такого заманчивого решения каким-то неизведанным образом проникнуть во дворец, где Мухсине даже не знают. Но не взирая на то, что могло сейчас произойти, хатун была сосредоточена лишь на процессе настоящего побега, в котором была некая авантюра, благодаря чему Мухсине почти не замечала того, что её окружает. Нет, хатун прекрасно лицезрела окружающую её территорию, но та обращала внимание лишь на поверхностный образ этого сада, почти не опасаясь каких-либо вмешательств в её действия, будь это человек или простая птица. Для хатун всё происходящее было сродни какому-то шпионскому делу или свершениям заключённого, поэтому Мухсине чуть ехидно улыбалась самой себе, с каким-то новым интересом надумывая себе, кто может её уличить в тот или иной момент, а также специально резко оборачиваясь назад и потом опять выдавая улыбку в никуда, отмечая для себя собственный успех и умение практически неслышно передвигаться по месту, в котором в любой момент способна появиться какая-либо персона: будь тот неприметный слуга или же видный господин.       Уверенность в правильности и ловкости собственных действий Мухсине настолько возросла, что она и не успела заметить, как стала направляться к одному из входов огромного дворца обычной походкой, которая надлежит простой прогулке по какой-нибудь природной местности или же городской улице, на которой хатун могли бы ожидать недавно прибывшие товары, например, семена её горячо любимой лаванды… Женщина пребывала в явной уверенности того, что путь ко дворцу самого Султана надлежит стать вскоре законченным, и даже сумела негромко ахнуть от должного предвкушения того, что она должна будет пытаться пробраться совсем пока неведанным самой Мухсине образом во дворец, куда навряд ли пропустит её стража сразу же, когда хатун это попросит. Наполовину приятное волнение обуревало женский трепет, так что, нужно сказать, хатун испытывала в данный момент по-настоящему яркие эмоции, несмотря на то, что совсем недавно Мухсине могла чувствовать не менее волнительные ощущения во время тех совсем уж опрометчивых действий.       «Неужели и вправду я смогла остаться незамеченной? Неужто у меня всё получится?» — не могла пока верить Мухсине своему успеху, да и вообще все события этого дня казались почти нереальными. Вот почему всё разом случается в один день, а другие дни воспринимаются как обычные серые будни? По какой же причине эта жизнь так непредсказуема? И для чего это нам надлежит? Человек в большинстве случаев не знает, когда ждёт его собственная смерть, а те вещи, в которых он полностью уверен и которые с ловкостью контролирует, порой, оказываются совсем обратным и даже чуждым прежним представлениям о жизни, о людях, о мире. Даже в те моменты, когда успокаиваешься, происходят непредсказуемые вещи…       Внезапно и неожиданно даже для самой себя Мухсине решила остановиться. Она не успела ничего услышать и не успела ничего увидеть, но хатун пребывала в ощущении, что не стоит двигаться дальше. Данное предположение являлось для неё довольно странным и чуждым её теперешним установкам, но Мухсине не сдвинулась с места. Та искала глазами кого-то, а кого именно, понятия не имела, но, несмотря на всю эту загадочность предчувствий, женщина глядела позади себя.       Хатун бы смогла подпрыгнуть от внезапно возникшего страха, но женские ноги были словно обтянутые свинцом, настолько было резко и сильно возникшее беспокойство при увиденном образе величественной Госпожи с длинными рыжими волосами, на голове которой виднелась некрупная, но, видно, дорогая корона, усыпанная изумрудами. Мухсине предполагала, кем может быть эта женщина, но только та совсем не знакома с точным внешним обликом любимой фаворитки Сулеймана, из-за чего хатун не могла знать, как себя вести в эти столь волнующие мгновения. Та женщина, что направлялась навстречу Мухсине, похоже, не задавалась вопросом о том, кем является стройная хатун в зелёном платье и что делает одна в этом саду. Госпожа шла абсолютно спокойными шагами и не одна, а вместе со слугой, который чуть позже узнал своим взглядом Мухсине. Женщина с чёрными волосами, убранными в неряшливый пучок, сразу почувствовала себя неуютно, когда столкнулась своим взором со взглядом того раба. Неужели тот её знает? Это же не Идрис-ага, верно? Мухсине с беспокойством оглядывала черты лица этого аги, пытаясь увидеть в нём именно своего слугу, того самого преданного человека, кому она может не задумываясь доверять и кому может поручить всё, что пожелает. Но, как бы она ни желала увидеть Идриса в этом скромном обличии, женщина всё больше и больше понимала, что этот раб совсем ей незнаком и, похоже, служит этой Госпоже, которая всё ближе и ближе подходила к Мухсине, которая даже не успела подумать о том, как себя вести в присутствии этой султанши. Рыжеволосая женщина спустя малое количество секунд приблизилась к хатун, которая в этот миг лишь вопрошающе смотрела на Госпожу. Она оглядела Мухсине с головы до пят, неприкрыто оценивая её собственным взглядом, из-за чего сводной сестре Ибрагима подумалось, что её сейчас отбирают на невольничий рынок. Очень уж неудобно было Мухсине стоять таким образом, так что той оставалось сказать лишь то, что могло прийти первым на ум, чтобы разрядить обстановку:       — Добрый день. Вам что-то нужно? — сдержанно говорила Мухсине, норовя выронить из своих уст какое-нибудь язвительное слово. Привычки ведь так просто не умирают.       Рыжеволосая Госпожа чуточку нахмурилась, видя, что хатун, находящаяся перед ней, вовсе не собирается оказывать султанше почтение. Это не могло не задеть Госпожу, но по какой-то причине она не стала напрямую озвучивать свои мысли в адрес хатун. Султанша лишь наклонила голову вбок, как бы продолжая осматривать свою возможную собеседницу, а Мухсине чуть раздражённо вздохнула, искренне своим взглядом спрашивая о намерениях этой властной рыжеволосой женщины.       — Добрый день и тебе, Мухсине-хатун. Расскажи мне, как ты поживаешь во дворце у паши. Там ведь кормят и обеспечивают тебя всем, что понадобится. Ведь так? Есть, что тебя не устраивает?       — Вы знаете, как меня зовут? — была искренне удивлена хатун осведомленности Госпожи о людях, наведывающих Великого Визиря. Неужто ей кто-то об этом докладывает?       — Ты этому не удивляйся. Повелитель мне как-то рассказывал о том, что пашу решила навестить его сводная сестра по имени Мухсине. Мне с самого начала было интересно познакомиться с тобой, ведь воспоминания о детстве паши достаточно тесно связаны с твоей персоной. Рада, что мы встретились, хоть и так нежданно.       — Позвольте спросить Вас. Откуда Вы знаете, как именно выглядит сестра этого человека? Вам, что, и об этом рассказывал Султан Сулейман?       — Верно, — дала ответ Госпожа, плавно направив свой взгляд на сам дворец. Она сумела увидеть на одном из роскошных дворцовых балконов своего любимого. Тогда женщина с нескрываемой нежностью улыбнулась мужчине, посылая своим взглядом радость и некую благодарность за то, что она увидела его в этот миг.       Султанша недолго глядела на Сулеймана. Она снова посмотрела на Мухсине, с таким же явным интересом осматривая её, словно та была женщине очень нужна. Сводная сестра Ибрагима-паши сжала край своего платья, так как пыталась справиться со своей нервозностью от такого столь подозрительного отношения к ней. Женщина всё ещё не знала, Хюррем ли это или вовсе другая Госпожа, но, похоже, такое особенное влияние, почти испепеляющее насквозь, оказывала лишь любимая фаворитка Сулеймана, что Мухсине теперь приходилось думать, что ей посчастливилось встретиться с такой важной персоной, которая жаждет с ней познакомиться. В неком озарении хатун выдала лёгкую улыбку на своём лице.       — Хюррем Султан… Это же Вы? — немного неуверенно задала вопрос Мухсине, из-за чего в сердце женщины нелёгкое волнение вспыхнуло в эти мгновения.       — Да, милая, ты не ошиблась. Теперь мы точно друг друга знаем… Кстати, куда ты направлялась, Мухсине? Разве не во дворец к Сулейману?       — Простите, а зачем Вам это?       — Ты не подумай ни о чём дурном. Мне всего-навсего интересно. Не гулять же тебе просто так по этому саду одной? Или ты, может, ждёшь кого-нибудь?       — Нет, я никого не жду. Я…       — Да не бойся ты. Видно же, что тебе хочется оказаться в султанском дворце. Иначе ты бы не направлялась сюда, к этому входу. Просто подумай: мы с тобой сейчас находимся в самом начале сада. Идти больше некуда, если не во дворец, Мухсине.       Хатун была ярко смущена тем, что у Госпожи есть умение читать по глазам людей. Несомненно, она желала сейчас больше всего на свете попасть во дворец к Султану, только при властных одеждах Хюррем Султан Мухсине не переставала чувствовать себя неловко. Женщина хорошо слышала о том, какой хитрой бывает рыжеволосая фаворитка Повелителя, поэтому Мухсине начала опасаться такого слепого дружелюбия султанши. С таким же видным недоверием хатун смотрела Хюррем в глаза, а Госпожа негромко хмыкнула, снова понимая неуверенность своей собеседницы.       — Ты чего-то боишься, Мухсине?       — Ой, нет, нет, Госпожа, не думайте так! Я очень хочу попасть во дворец. Признаюсь, я всегда мечтала об этом. Если Вы, конечно, позволите…       — Отлично, — словно для себя отметила султанша. — Тогда пойдём внутрь здания.       — А… Вы уверены? — всё ещё не могла решиться на такой шаг женщина.       — Не стоит, Мухсине-хатун. Ничего не бойся. Тебя же Повелитель знает в лицо. А он-то, поверь мне, самый главный во дворце топкапы.       Примерно секунды две женщина с чёрными волосами смотрела на Хюррем со всё такой же неуверенностью, но тогда, когда Мухсине подняла голову наверх, чтобы снова увидеть внешний облик Сулеймана, хатун приветливо улыбнулась и почтительно поклонилась ему, на что мужчина ответил неторопливым кивком головой в знак доброжелательности и отсутствия какого-либо отторжения с его стороны. Мухсине вдруг почувствовала себя своей, словно та прибыла к себе домой, благодаря чему хатун сказала рыжеволосой Госпоже:       — Я искренне благодарна Вам за такую милость, султанша. Надеюсь, я всё-таки не стесняю Вас своим визитом.       Ответа на такие красноречивые речи не поступило из уст Госпожи. Женщина лишь громко засмеялась, заставив Мухсине выдать из своих уст еле слышный смешок, настолько был заразителен смех Хюррем Султан. Когда женщина с рыжими волосами наконец успокоилась, та лишь своим взглядом подозвала хатун к себе поближе, чтобы они смогли отправиться прямо во дворец. Свежее предвкушение чего-то нового отзывалось в женской груди теперь сладостным трепетом, правда, немного волнительным и непривычно ощутимым, такой была реакция Мухсине на теперешние события, и затем она кротко приблизилась к султанше и впервые учтиво ей поклонилась, чему Хюррем одобрительно улыбнулась. Спустя секунды две обе женщины развернулись в сторону дворца, который для Мухсине был не просто величественным местом, полным различных тайн и интриг, но и надёжным укрытием от недавних проблем, совсем не взирая на тот факт, что хатун всё ещё не могла владеть способностью уложить каким-нибудь образом в своей голове случившееся в этот необычайно насыщенный день.